Фонили даже палаты
Генерал Тараканов дважды спасал мир, но так и не получил Звезду Героя Советского Союза.
Говорят, помешал неуступчивый, упрямый характер. При упоминании имени Николая Дмитриевича Тараканова сразу приходит в голову два географических названия: Чернобыль и Спитак.
Про Чернобыль, где он командовал очисткой крыши реактора, Тараканов дал множество интервью.
Но немногие знают, что в 1988 году Николай Дмитриевич руководил и 40-тысячными войсками гражданской обороны при ликвидации последствий армянского землетрясения.
«Разорванные тела, стоны под руинами... Спитак оказался куда страшнее Чернобыля! Нашей главной задачей было не только помочь и вытащить из завалов живых, но и проводить погибших. Мы фотографировали и фиксировали в штабной альбом все неопознанные трупы и закапывали их под номерами. Затем уже опознанных их изымали из могил и хоронили как положено», — вспоминает Николай Дмитриевич те страшные полгода, которые он провел в Спитаке.
Он рванул в Спитак, еще не успев отойти от Чернобыля, где получил критическую дозу облучения.
По данным анализов, в нем было более двухсот бэр.
Смертельная доза — от шестисот.
Думал, что спит, когда однажды жена Зоя Ивановна, врач знаменитой Кремлевки, вошла в его палату и положила на лоб прохладную руку. Тихо прошептал ей: «Извини, Зоечка, не уберегся». — «Какой же ты, Коля, дурак». А сама плачет.
После Чернобыля Тараканов лежал сначала в больнице в Киеве, затем еще полгода в клинической больнице №6 на «Щукинской», где один за другим умирали пожарные, первыми прибывшие на ЧАЭС и ставшие под конец жизни смертельно опасными. В палатах, где они лежали, фонили даже стены.
Тараканов выжил. Возможно, потому что его ждала Армения.
«Ты должен быть в Армении»
«Я получил инвалидность после Чернобыля и хотел уволиться, но когда произошло землетрясение, внутренний голос подсказал: ты должен быть там. Я ведь доктор наук в области ведения спасательных работ в очагах ядерного поражения. Спитак не последствия ядерной войны, но руины и разрушения такие же»,— вспоминает генерал.
Его учебник о том, как проводить спасательные работы в подобных условиях, в ту страшную зиму в Спитаке офицеры растаскивали по листочкам. Армяне звали уважительно: генерал Тараканян.
В Спитаке не осталось ни одного производственного, административного или жилого здания, которое не было бы повреждено. Полностью были выведены из строя огромный элеватор, сахарный завод.
От динамического толчка вырвало емкости с сахарной патокой объемом 6 тысяч кубометров каждая. Сладкая река потекла по улицам сгоревшего от горя города.
«Линия разлома скальных пород, пробежавшая по окраине города, стала, вольно или невольно, и линией разлома нашей порядочности. Эта мысль не давала покоя там, в Армении, много лет назад, не покидает она меня и сегодня», — утверждает 89-летний генерал Тараканов.
Только страшные события показывают величие людей, их переживших. Или демонстрируют человеческую ничтожность. Других способов проверить, кто перед тобой: герой или трус, мокрица, не жалеющий чужие жизни, или человек, способный бороться и преодолевать обстоятельства, — к сожалению, нет.
«В первые часы после случившейся трагедии большинство оставшихся в живых находилось в шоке. Каких-либо организованных действий ни партийные, ни советские органы не предпринимали. Руководители были парализованы, многие сами потеряли близких. Так, у первого секретаря Ленинаканского горкома Мисака Мкртчяна под завалами дома оказалась семья. Жену удалось спасти, а сына и мать нет. На очередном заседании оперативного штаба Мисак Левонович подошел ко мне и тихо произнес: «Николай Дмитриевич, нельзя ли оставшуюся часть жилого дома, что рядом с горкомом, убрать в числе первоочередных?» Я ответил: «Почему нельзя, если вы просите». Он так же тихо и интеллигентно добавил: «Спасибо, а то ведь ни днем, ни ночью этот дом не дает покоя: там погибли моя мать и сын».
Анестезиологу Барашеву принесли без сознания маленькую дочь Олю, ее зажало балкой. Он положил девочку на стол и продолжал делать операции. Не мог отодвинуть общую очередь. Через полчаса она умерла от почечной недостаточности.
Первый секретарь райкома партии Спитака Норайр Мурадян. Весь мир обошла тогда его фотография. Абсолютно седой молодой мужчина в номенклатурном пальто плачет на развалинах бывшего города…
«Первым секретарем я пробыл ровно десять минут до землетрясения, — рассказывает 83-летний Норайр Григорьевич сейчас. — Меня в тот день утверждали в ЦК в Ереване. В 11.30 утвердили, в 11.41 — началось. Я должен был подписать бумагу этажом выше, но рука почему-то задрожала и не могла удержать ручку…»
В Ереване тоже качались стены и сыпалась штукатурка. Но эпицентр толчка находился на его малой родине — меньше 100 км по трассе от армянской столицы.
«Я облетал на вертолете опустошенную территорию, а у меня из носа все время шла кровь. Когда ее становилось слишком много,