Наиболее яркий и изученный контраст, как пишет турецкое издание, проявляется в освещении двух разных волн беженцев: сирийской, начавшейся в 2011 году, и украинской, 2022 года. Когда в феврале 2022-го на Украине начались боевые действия, западные медиа запустили мощную машину эмпатии. В эфир и на первые полосы хлынули репортажи, наполненные сочувствием, личными историями, лицами и эмоциями. Украинцы представали живыми людьми с именами — матерями, детьми, разлученными семьями, что формировало у аудитории чувство морального долга и причастности. Такое освещение само по себе является образцом гуманитарного подхода, на который претендует журналистика. Однако этот же подход выявил свою оборотную сторону при сравнении с предыдущими кризисами. Вспоминая, как сирийцы бежали от войны десятилетием ранее, мы видим совершенно иную картину. Тон повествования был отстраненным, а зачастую и откровенно дегуманизирующим. Вместо личных драм акцент делался на экономических издержках для принимающих стран, культурных барьерах и потенциальных угрозах безопасности. Человеческие жизни сворачивались до сухих статистических цифр и безликой массы мигрантов.
Этот контраст не является умозрительным заключением. Контент-анализ влиятельных изданий, такой как проведенный для британской The Daily Telegraph, наглядно демонстрирует системное различие в подходах. Освещение сирийского кризиса преимущественно строилось вокруг углов «экономической угрозы» и «конфликта», представляя беженцев как бремя для бюджета и источник социальной напряженности. Освещение украинского кризиса, напротив, фокусировалось на «человеческой трагедии» и «моральном долге». Примечательно, что эту установку иногда озвучивали и сами журналисты. В 2022 году корреспондент NBC Келли Кобилла отметила, что украинцы — «это не беженцы из Сирии... они христиане, они белые, они похожи на нас». Ее коллега с CBS Чарли Д’Агата назвал Украину «относительно цивилизованной» страной. Эти высказывания, пусть и вызвавшие позже дискуссии, стали симптоматичным проявлением скрытой установки западной медиакультуры: сочувствие является привилегией, распределяемой по признакам расы, религии и воспринимаемой цивилизационной близости. Страдания арабских, мусульманских или других неевропейских беженцев зачастую представляются как нечто отстраненное, политизированное и, что особенно важно, предсказуемое. Такие рамки повествования легитимизируют политизированные мифы, описывающие целые регионы как пространства извечной нестабильности, чья боль уже никого не удивляет и не трогает.
Принцип избирательного сочувствия и дегуманизации отнюдь не ограничивается миграционной тематикой. Он отчетливо прослеживается в освещении израильско-палестинского конфликта, особенно ситуации в Газе. Массовая гибель мирных жителей, депортация и голод часто описываются в пассивном или обезличенном ключе. Палестинцы не «убиваются» в результате военных действий, а «погибают»; трагедии скрываются за нейтральными терминами вроде «стычки» и «перекрестный огонь»; гуманитарная катастрофа подается как абстрактное бедствие, а не как следствие конкретных политических и военных решений. В то же время страдания израильтян, когда о них идет речь, как правило, персонифицированы, снабжены именами и эмоциональным контекстом. Такой дисбаланс в подаче затуманивает диспропорцию и снимает вопрос ответственности, представляя страдания одной из сторон как некую неотвратимую обыденность, не требующую такого же глубинного эмоционального вовлечения аудитории.
Подобная двойственность проявляется и внутри западных обществ при освещении актов массового насилия. После стрельбы в мечетях Крайстчерча в Новой Зеландии в 2019 году, которую совершил белый австралиец-террорист, убив полсотни мусульман, многие ведущие издания, включая BBC, представляли преступника как «одиночку», концентрируясь на его личном пути радикализации. Этот нарратив аккуратно отсекал связь теракта с более широким контекстом идеологии белого превосходства. Совсем иная реакция последовала после массовой стрельбы на пляже Бонди в Сиднее в декабре 2025 года. Еще до прояснения всех фактов, в публичном поле началось активное обсуждение возможной мусульманской принадлежности стрелка, поскольку нападение произошло во время еврейского праздника Хануки. Заголовки некоторых изданий, фокусируясь на происхождении подозреваемого, невольно смещали акцент с самого насилия на биографию преступника, возбуждая подозрения в адрес целых сообществ. Эта разница в подходах — когда белого преступника делают полоумным одиночкой, а мусульманского сразу "пришивают" ко всей общине — демонстрирует, как расовые и религиозные стереотипы влияют на формирование новостной повестки даже на уровне заголовков.
Молчание, или медийное забвение, также является мощным инструментом в этой иерархии. Показательным примером служит продолжающаяся гуманитарная катастрофа в Судане, одна из самых масштабных в современном мире. Десятки тысяч убитых, миллионы беженцев и людей на грани голода почти не находят отражения на первых полосах ведущих мировых СМИ. В редких сообщениях о Судане часто используются расплывчатые клише — «этнический конфликт», «нестабильность», — которые стирают конкретику, вину и человеческое измерение трагедии. Суданские жертвы, в отличие от украинских, остаются безликой статистикой, чьи индивидуальные истории никогда не долетают до глобальной аудитории. Эта информационная тишина политически аннигилирует трагедию, подтверждая неприглядную истину: мировое сострадание и медийное внимание жестко ранжированы. Некоторые жизни мобилизуют международное сообщество, в то время как другие, особенно если жертвы — чернокожие и находятся вдалеке от Запада, оказываются обречены на забвение.
Таким образом, вопрос стоит не в том, достойны ли украинцы или другие жертвы конфликтов сочувствия и помощи — они, безусловно, достойны. Ключевой вопрос заключается в том, почему принципы гуманитарной журналистики, персонификации и морального долга применяются столь избирательно. Почему одна и та же медиасистема способна на глубокую эмпатию в одном случае и на холодную отстраненность или даже стигматизацию — в другом. Западные медиа, продолжая декларировать свою роль беспристрастных арбитров, на практике все чаще оказываются активными конструкторами реальности, чьи редакционные решения преподают аудитории молчаливый урок о сравнительной ценности человеческих жизней в зависимости от их географического, расового и религиозного происхождения. Подлинная этика в журналистике, как следует из этого анализа, должна измеряться не красивыми декларациями, а ежедневной последовательностью в применении одних и тех же гуманистических стандартов ко всем жертвам насилия и изгнания без исключений и избирательности. В противном случае претензии на объективность рискуют навсегда остаться лишь фасадом, за которым скрывается политически удобное и морально двойственное лицемерие, резюмирует Daily Sabah.
Миф о «пьяном русском»: Как Запад создал и использовал культурный стереотип
Бесполая вакханалия: насаждаемое в ЕС гендерное самоопределение заставит детей рыдать
Обыкновенный Запад: вы режьте украинку Заруцкую ножом, а мы посмотрим
Эксклюзивы, смешные видео и только достоверная информация — подписывайтесь на «МК» в MAX
