Прозрения

Как возникают нерасторжимые вечные связи между близкими людьми

21.08.2009 в 17:40, просмотров: 2545
Как возникают нерасторжимые вечные связи между близкими людьми? На каком незримом фундаменте строится взаимопонимание?

Мама

Моей маме можно было доверять. Писатели ей доверяли. Такие писатели, которые (с течением времени вижу это) заслуживают уважения. Они приносили ей перепечатывать Галича, Солженицына, Евгению Гинзбург, Михаила Булгакова… За хранение и тем более перепечатку, то есть распространение этих текстов, арестовывали. Значит, мама была еще и смелая.  

Мама доверяла мне. Позволяла читать те рукописи, которые ей приносили. Уже школьником я был знаком с запрещенной литературой: Галичем, Солженицыным, знал “Мастера и Маргариту” без купюр и “Крутой маршрут”… Никому об этом не рассказывал. Я не мог маму подвести: поэтому — никому ни слова… Откуда она знала, что мне, мальчишке, можно доверять? Или как раз доверием и воспитала, развила ответственность? Но, оказывается, провидела значительно дальше…  

Молодой успешливый журналист, начинающий писатель, я не собирался притормаживать и останавливаться на достигнутом. Подобная нацеленность, устремленность бросаются в глаза тем, кто зорко надзирает за происходящим и манипулирует всем набором человеческих слабостей. Той моей одержимостью странно было не воспользоваться. Появился человек, предложил сотрудничать. Мотивировку выдвинул в духе моих мечтаний: “У вас большое будущее. Мы должны быть уверены. Да вы разве не хотите исполнять свой гражданский долг?”  

Мне в те дни маячила поездка в Сингапур. Вдуматься только: в Сингапур! — от газеты “Известия”. (И в социалистическую Болгарию-то в ту пору удавалось поехать далеко не каждому.) Возможно, на меня и обратила внимание вездесущая и всемогущая организация именно потому, что я засветился в списке избранных круизников… От меня ждали практического шага. Я должен был продемонстрировать лояльность. К примеру, свидетельствовать против таких писателей, как те, которые доверяли маме. Против тех, кто маме доверял? И я отказался. Был страх. Да еще какой! До сих пор удивляюсь себе. Как я отважился? Но я смирился с участью того, кого не ждет радужное будущее. Оповестил “Известия”, что не поеду в Сингапур. Ах, какой камень свалился с души.

Папа

Папа хранил в книжном шкафу старые, пожелтевшие перепечатки стихов Гумилева, Есенина, Цветаевой, Саши Черного, Агнивцева… Читал мне эти стихи. Он был великолепный актер, строки, услышанные от него, навсегда вошли в память с той интонацией, с которой он их произносил.  

Он коллекционировал спичечные этикетки. У него была одна из лучших коллекций в Советском Союзе. Сегодня это может насмешить: кому нужны жалкие наклейки со спичечных коробков? (Точно так же невозможно представить, что были запрещены стихи Гумилева и Есенина, которого папа боготворил.) Но такая была жизнь. Строгая. Не забалуешь. Может, не только от убогости возможностей, но и в силу неосознанного протеста, противоборства с нелепыми ограничениями, стремясь хоть как-то украсить и разнообразить действительность, и коллекционировали люди карманные календарики, спичечные и пивные этикетки? Чем еще было заняться? Контакты с заграницей не поощрялись, а папа состоял в переписке с коллекционерами из Голландии и Польши, Чехословакии и Австрии. Не мечтал побывать в этих странах, зато почта исправно приносила конверты и бандероли из-за кордона, среди присылаемых партнерами этикеток (отправленных в обмен на наши, советские) попадались весьма рискованные с точки зрения господствующей нравственности: например, полуобнаженные японские “гейши”…  

Кому сегодня придет в голову изощряться, наклеивая на спичечные коробочки портреты кукол из “Необыкновенного концерта” Сергея Образцова или разнообразить их лицами ведущих игроков футбольных команд Европы? Но я любовался теми картинками!  

…Мы последовательно и методично вытравливаем, изгоняем из жизни необязательную прелесть. В годы, о которых рассказываю, даже рационально настроенные люди сторонились грубой, вопиющей функциональности предметов… Пытались это практическое их назначение замаскировать, украсить. Я успел застать и благодаря папе оценить милые и наивные попытки сопротивления голому расчету...

Дед Петр

Я шагал по осенней пасмурной Москве и видел баррикады. Видел снующих людей. Изредка бухала канонада. Иногда с жужжанием над ухом проносились пули. Я шел в редакцию “Московского комсомольца” — от своего дома пешком. Автобусы и троллейбусы не ходили. Еще невдомек было, что стал свидетелем и участником таких же событий, какие видел и запечатлел в своих записках мой дедушка Петр в 1905 году. Но благодаря тому, что читал его записи, я оказался к революционным событиям 90-х годов ХХ века готов.  

Дедушка много повидал и испытал на своем веку. Ему было 95, когда он умер. Если бы не ошибка врачей, прожил бы дольше. Но в радость ли долголетие, когда нет рядом жены и сына, когда ушли друзья и знакомые? Дедушке было некому звонить, не с кем перемолвиться словом. Одиночество…

Увы, я был никудышный собеседник. Невнимательный, эгоистичный. Да и о чем нам было говорить? В жизни дедушки ничего не происходило. Абсолютно ничегошеньки! Он рассказывал о прошлом. Которое было мне неинтересно. Что-то я слышал о Ключевском (у которого дедушка учился), о ректоре университета Трубецком, который умер после того, как на него накричал высокопоставленный царский чин. Это не занимало. Я высиживал возле старика положенные минуты и убегал к друзьям. Сейчас я дорого бы дал за возможность расспросить деда, слушал бы взахлеб о тех уникальных людях, которых он знал… Осознание ошибок, увы, не всегда дает возможность их исправить.

Дед Павел

Когда умирал мой второй дед (отец мамы) Павел, он повторял, обращаясь ко мне: “Учись, учись”…

Приносили из аптеки кислородные подушки, он, задыхаясь, напутствовал каждого из собравшихся вокруг его постели близких. Думал в тот страшный миг не о себе, а о нас, остающихся. И потому забыть его последние слова и не исполнить заветы стало невозможно. Я был студент второго курса, совсем юнец… И не вполне отдавал себе отчет в том, что такое смерть. Но мужество умиравшего меня поразило.