Бунт и молитва русской Кармен

Лена Эрнандес: “Мне интересно умную женщину сделать красивой”

18 декабря 2008 в 16:14, просмотров: 5339

…Стук каблуков. Взлеты и падения широких юбок. Руки, взмывающие в воздух и плавно опускающиеся вниз, обвивая изгибы тела. В этом зале, где Лена Эрнандес проводит свои занятия фламенко, дамы, замученные бытовой суетой, мужьями, детьми, превращаются в элегантных тигриц. И пусть многим хорошо за 40 — сюда они приходят за женственностью. На этих занятиях не заставляют худеть или качать пресс — здесь позволяют быть собой и заявлять о себе. Лена часто заменяет слово “станцевать” словом “сказать”. Она ведет студию уже полтора десятка лет. После 10 занятий — концерт в доме журналиста. Очередной как раз сегодня.
Впрочем, сама загадочная Лена Эрнандес — такой же уникум, как и ее танцевальная программа. Мы беседовали… И иногда я забывала, что мы говорим о фламенко. Как будто не о танце — о чьей-то личной сложной судьбе.

— Основная идея этого танца “я — это я”. Я имею право остаться самим собой и говорить на своем языке. Это протест. Те нации, которые танцевали фламенко, всегда были иные, всегда меньшинства. Пять культур соединилось во фламенко. Остатки от мавританской диаспоры, к тому времени уже изгнанной. За все времена испанская культура уже насытилась мавританской, произошло взаимопроникновение, но они всегда были гонимы. Кроме мавританской — цыганская культура, собственно испанская, иудейская и итальянская. Это такой коктейль, из него нельзя ничего вычленить. Все эти нации, которые я перечислила, были гонимы. Это вызов судьбе, спор с ней — и одновременно мольба о пощаде. И бунт, и молитва.

— Бунт против чего? Против того, что тебе остается быть только наседкой или трудягой, если тебе уже не 20 и не 30 и никак не удается похудеть?

— Женщинам хочется чего-то кроме работы. Хочется возбудить в себе женское начало.

— Женское начало — значит, найти себе мужчину?

— Те, кто ищет мужчину, идут на танцы живота. А эти ищут, “кто я”. Очень важно найти не просто себя, а себя со знаком “плюс”. И про свою бородавку надо всем сказать: “Как, вы еще без бородавки? Разве так можно? Сейчас уже все девушки с бородавками!” Если тебе хочется быть желанной не для всех подряд, а для кого-то своего — тогда тебе надо заявить себя не просто как машину для утех, а еще сказать, что я — это особый случай. Надо, чтобы он тебя узнал.

— Ясно. Но почему через танец, через пластику?

— Чем ты сложнее, тем красивее твой жест. Человек с возрастом двигается лучше — как взрослый зверь. Это соответствие внутреннего накопленного опыта внешнему жесту. У нас на занятиях дамы — русские, забитые, — поняв, в какой воде плавают, начинают свысока смотреть на 20-летних девочек. Очень интересно смотреть: как будто стоит красивая взрослая кошка…

— А откуда взялось само слово “фламенко”?

— “Фламенко” по значению очень многолико и имеет много трактовок: от фламандцев до огня, от фламинго до араба, потому что по-арабски некое сочетание звучит похоже — что-то типа “беглый араб”, но правды не знает сейчас никто.

Волшебный таз фламенко


— А вы-то откуда все это знаете?

— Я испанская цыганка. Цыгане, родившиеся в Испании, считают себя именно испанскими цыганами. Особенности нации связаны скорее с бытом. Когда человек адаптирован к жизни на улице и к тому, что он не знает, что будет завтра. От этого меньше буржуазности, и поневоле анархизм. В Севилье есть цыганский квартал. Но потом мы жили не там: у нас был передвижной театр на колесах.

— А как вас учили танцевать в детстве?

— Выучить фламенко практически невозможно. Нужно по одному-двум движениям воровать у свояченицы, у дядьки, у тетки, глядя на них, когда они танцуют. А механическое заучивание — это сразу академический оттенок. В Испании есть такое поверье, что ребенка, чтобы он себя хорошо чувствовал во фламенко, нужно искупать в древнем тазу. Окрестить. Древний-древний таз, латунный или медный, его регулярно всякие цыганские семьи крадут. Я знаю, что меня в нем искупали. А с 1972 года я в Москве.

— Почему вы переехали?

— Долгая история. Ничего интересного в ней нет. Так сложилась судьба.

— Вы учились в школе в Испании?

— Нет, я училась здесь, была двоечницей, у меня было четыре “двойки”. Меня на доску вешали рядом с последними отпетыми ребятами и в качестве наказания не брали на демонстрацию 7 ноября. А потом я получила литературное образование. Я закончила отделение критики в Литературном институте, где познакомилась с Машей Арбатовой. Я работала в Театре на Таганке еще до того, как Любимов уехал в эмиграцию. Был театр пантомимы, был Москонцерт, где я работала цыганкой. Там русские цыгане пели романсы, а я у них танцевала — модерн, русские, цыганские танцы…

— А откуда возникла идея преподавать? Да еще в таком усложненном виде — не просто танец, а самовыражение?

— Когда у Арбатовой дети учились в лицее, она сказала: что ты мучаешься, преподавай им пластику. Детям я в результате тоже преподавала, и еще женщинам в Машином женском клубе. Это было в середине 90-х. Они мне подсовывали кассеты с испанской музыкой, потихоньку стали заниматься на основе фламенко. А потом я поняла очень интересную вещь. Танцу так же легко научить, как любому языку. И мне стало интересно. И чем дальше, тем больше.

— Первое время, наверное, трудно было привыкать к Москве после Испании.

— И второе время, и третье. Я привыкать не собираюсь, привыкать — это очень страшно. Я не хочу адаптироваться. Хотя при наличии русских детей и русского мужа это довольно сложно.

— Супруг тоже из танцевальной сферы?

— Нет, он занимался электронной акустикой.

“Я подсадила детей на сложность”

— У вас с вашими детьми темперамент и ментальность, наверное, совсем разные. Вы родились в теплой стране, а у нас тут “12 месяцев зима, остальное лето”.

— Дело не в национальности, а в том, как человек реализует себя. Если женщина знает, что она женщина, и рада этому, а мужчина знает, что он мужчина, они легко научат этому ребенка. Мой муж был именно таким. Его уже  нет, он умер после тяжелой болезни.

— Сколько лет вашим детям?

— Дочке 19, сыну 16.

— Дочь, наверное, замечательно танцует?

— Я ее пыталась водить на специальные занятия, но всему, что она умеет, она научилась у меня в студии, стоя рядом с тетками. Ведь детей в студиях чаще всего заклевывают. У них нет возможности танцевать так, как они хотят. Их учат народным танцам, но они беспомощны потом: это не дает выражения. Осанку — да, но они двигаются как зомби. Ко мне приходили дети, которым родители говорили: “Что вы как цыгане наряжаетесь?” Это считается грязно. А скрипучий белый бант, синтетическое китайское платье и полечка или казачок — это нормально. Эти танцы не готовят ребенка ко взрослой жизни. Я сейчас занимаюсь танцами с подростками. Наша система воспитания неконкурентоспособна с точки зрения пола. Не учат быть мальчика мальчиком, а девочку девочкой. Если мама сама не испытывает кайф оттого, что она женщина, чему она может научить?

— А что ваша дочка сейчас танцует?

— Сейчас ей больше интересно пение, она поет рок, дает концерты. Сын тоже уже работает. Занимается тестированием компьютерных игр.

— В 16 лет? Да, говорят, трудное детство воспитывает в человеке человека.

— Если меняться на счастливое детство, я бы не стала. Проблемы учат. Смотришь на этих детей богатых родителей и понимаешь, что деньги — слишком большое искушение, проверка на вшивость. Очень мало кого деньги не портят. Мои дети приучены думать. С тех пор, как они были маленькие, и до этого времени я каждый день им читала вслух перед сном не меньше часа. Выбор книг был за мной — поначалу. Пыталась передать им что-то духовно, душевно, интеллектуально. Потом мы высказывались. Сейчас они подсели на чтение сами. Я злорадствую, когда вижу, что я подсадила детей на сложность. Им неинтересны всякие опасные элементы.

— В смысле — сигареты и алкоголь?

— Это у вас викторианская эпоха. Секс и тяжелые наркотики! Стояние в подъезде с банкой пива, ничегонеделание. А мы пива не пьем, нам это скучно. Есть поговорка: дело ищет незанятые руки. Если стакан пустой, его можно чем угодно наполнить, но если он уже не пустой? Человек не пустой. Понимаете, нельзя перекладывать то, что надо делать с детьми, на других. Начиная с родов — мы думаем, что врач за твоего ребенка ответственен. А потом воспитательница в детском саду, учитель, государство… Но это твой ребенок. Даже если мама работающая — надо вкладываться в ребенка, а не доверять ребенка няньке. Бизнес-леди делает карьеру, а чужая тетя растит ребенка. Это ведь не просто погулять — бывает и две няньки, одна утром, другая вечером. Тебе неинтересно со своим ребенком.

— В Испании, конечно, все иначе?

— Конечно, на юге совсем не так. Там дети — это главное. Там не приходит в голову отдать ребенка куда-то на сутки. Иди и делай что хочешь, но если ты ушибешься, я тебя пожалею и мы поговорим, почему ты ушибся, — скорее вот так. А у нас мама — вторая учительница. Только и слышишь: не бегай, не крутись, туда не ходи… Мамы готовы загрызть, потому что их так же грызли. И эти недолюбленные дети приходят ко мне в студию, когда им уже полтинник.

Похороненная женственность

— Когда вы продумывали свою систему обучения, вы знали, что испанское самосознание ляжет на нашу русскую женщину, которая “я и лошадь, я и бык”?

— Сначала у меня не было веры, что в русской женщине может найтись та пластика, которая позволит ей без всяких снисхождений танцевать настоящее фламенко. Я думала, что это невозможно. Я ошиблась. Но человек к этому приходит не через 10 занятий — через 10 занятий он начинает понимать, что где у него растет, и может танцевать джаз или испанские танцы с выученным рисунком. Импровизировать — это года через полтора. Но он это может — и ничем не уступает испанке. Любая южная женщина более телесна, чем северная, это понятно. И в культуре больше любования телом. Наличие солнечного света определяет многое. Солнца мало. На даче в Калужской области я включаю свет в три часа дня и думаю: как вот они сидели при лучине?

— Ага, мы сидели при лучине, и у нас в крови поговорка, что “я” — последняя буква алфавита. Всегда было не до этого — то корову доить пора, то революция, то коллективизация…

— Да. У меня было подозрение, что Россия не зря славится балетом, потому что балет ближе всего к армии. И оказалось, что все наши известные балеруны — дети военных. А фламенко — это делай что хочешь. Но если ты глупый, тебе это не понравится, потому что тебе непонятно, о чем это. Люди, которые приходят ко мне на занятия, не знают, нужно ли им фламенко. Они хотят женственности, которую они давно похоронили. Сам жест испанский, сама манера, само начало — это такое утверждение себя. В такую позу ты сразу не встанешь. Они, кстати, сразу и не встают. Ставишь — плачут. Спрашиваю: больно, что ли? Говорят: страшно. Сейчас проще, еще несколько лет назад говорили: я не хочу быть стервой. Сейчас уже по стервологии тома написаны, но все равно страшно. Это все время кажется агрессией, кажется, что если ты раскованна, значит, ты развязна.

— Им действительно было страшно встать ровно, оттопырив попу и расправив плечи?

— У них не было той системы координат, когда можно танцевать интересно, но не быть разухабистой. Но это не танцы у шеста и не кислотная дискотека, где женщине абсолютно нет места, уму тоже. У меня ощущение, что в тех танцах хорош только человек, к которому подключено 220 вольт и его корячит. А испанская культура имеет одну особенность — она очень индивидуалистична. Нет партии, группы… Ты один. Даже испанский женский хор — каждая по-разному голосит, и даже если конец общий, то все равно каждая свое.

В корпоративном мире самое страшное — дресс-код. Желание все обнулить, всех подвести под один шаблон.

— А если бы вы открыли курсы фламенко в Нью-Йорке, например?

— Никогда. Американки абсолютно раскованны. И нет шансов найти там изъян. Идет девушка, двигает бедрами. У нее нет себя. Она двигает бедрами так, как будто она — оно. И я не знаю, что с этим делать. Ей нечего преодолевать. Я не знаю, как научить глупую быть красивой. Это именно глупость, человек с недраматическим складом ума. Ей скажи: “Встань на голову!” — она встанет. Я на занятиях говорю: каждый жест должен быть как будто в плотной среде, в сметане. Преодолевайте что-то. Она не видит надобности преодолевать. А мне интересно умную сделать красивой. Если тем, которым всегда говорили “как ты себя ведешь!”, объяснишь, что раскованность и развязность — вещи разные, они выдают очень интересные вещи.

…На занятии Лена просит новичков опускать красиво поднятую руку к бедру не по воздуху, а ведя ее по телу: шея, ключица, грудь, талия, бедро. Говорит, что если руку слегка отдалить, сразу кажется, что вам саму себя противно трогать, как какую-то жабу. Просит держать подбородок хоть на пару сантиметров выше, чем обычно…

— Я хочу понять, что конкретно означает “найти себя”. Да еще со знаком “плюс”. Привлекать к себе внимание? Пытаться сказать, что я не только умная, но и красивая? А если я не очень красивая?

— С точки зрения женской эстетики все изменилось совсем недавно. Со времени какой-нибудь Мэрилин Монро прошло около 50 лет. Сейчас она не прошла бы ни один кастинг — она толстая и слишком податлива. Девушки, которые у меня танцуют, не того возраста и веса, какие требует современная эстрада. У них нет шанса: им за сорок и у них размер… точно не 44 и даже не 46. Одной наше даме 82, а она врет, что ей 70. При этом проговаривается, что ее мать таскает у нее костюмы, матери 102, она ее родила в 20 лет. Это вопрос того, нравится ли тебе быть тем, кем ты родился. Имеется в виду ощущение пола. Во фламенко женщине очень удобно быть женщиной, а мужчине — мужчиной. Если кому-то лень быть женщиной или мужчиной, это другое дело. Когда мужчина говорит, что у него было тяжелое детство… Слушай, но тебе не пять лет. Детство прошло. Поплакал — и иди. Я вижу, когда женщина приходит, инстинктивно желая вернуться в женщину. В отсеке каждого дня у нас времени на женственность нет. И это надо самим делать и требовать.



Партнеры