Большой плюс и точно такой же минус репортера Листовой — в том, что она не умеет делать однодневки, лепить халтуру. Елизавета — журналист штучный, камерный. Конечно, ее работы не назовешь подвигом, но что-то героическое в этом есть — съемки каждой серии идут по полтора года. В новом фильме Листова исследует московскую подземку — такое, казалось бы, обыденное, поднадоевшее. Но, может быть, посмотрев “Метро” — завтра в 9.20 на телеканале “Россия”, — зрители увидят его совсем другими глазами.
— Так полюбила ли ты метро, как люблю его я и миллионы наших сограждан?
— Это большой вопрос, кто и как его любит. Мы им пользуемся, бываем там пассажирами, а не зрителями. Но наша съемочная группа спускалась туда ночью и видела другое метро. Которое и собирается показать.
— Сейчас в связи с конфликтом в Союзе кинематографистов актуален вопрос: на какой же станции 18-летний Никита Михалков пел “А я иду, шагаю по Москве...”?
— На станции “Университет”. Но в нашем фильме в этой сцене появлюсь еще и я. Это было первое, что я придумала еще задолго до того, как приступить к работе. Кстати говоря, нынешняя молодежь даже не идентифицирует нынешнего Никиту Сергеевича с тем мальчишкой в кедах. В нашем “Метро” знаменитая песня “Я шагаю по Москве” превращена в дуэт. Трудность была только в том, что у меня голос низкий, а у Михалкова не очень, так что мне пришлось петь октавой выше. В фильме я как бы выхожу из перехода, и мы с Никитой Сергеевичем поем и шагаем вместе. Интересная деталь: отец режиссера фильма Георгия Данелии работал на строительстве метро…
— Глупо спрашивать у автора, как вы это делаете. Но все же объясни, каким образом ты в своем фильме возвышаешься над Москвой, над метро, да еще и перетаскиваешь вручную многотонные колонны?
— Все не так просто. Например, история с переносом статуй на станции “Площадь Революции” снималась именно на этой станции. Просто вместо статуи у меня был довольно-таки увесистый кубик, который потом посредством компьютерных чудес, не знающих границ, был опять превращен в статую. Очень много эпизодов снималось в так называемом хромокейном павильоне. Это большая комната, выкрашенная одним цветом — либо синим, либо зеленым, где стоят синие и зеленые предметы, которыми я манипулирую. А уже потом художники их превращают в станции и здания. Правда, часто это просто игра с воображаемыми предметами, чему меня не учили, хотя я заканчивала ГИТИС, но не актерский, а театроведческий факультет. Моя дочь, которой нет еще четырех лет, посмотрела на видео эпизод из фильма “Метро”, где я как раз перетаскиваю скульптуры с “Площади Революции”. Спустя какое-то время, вернувшись из детского сада с няней, дочка сказала: “Мама, я была на этой станции, ты знаешь, все эти люди уже вернулись на место”.
— После этого фильма Лазарь Каганович, возглавлявший строительство московского метро, теперь герой твоего романа?
— Вряд ли. Моя работа — нарисовать человека, сделать его живым. Но это сложно назвать любовью. Да и трудно из 2009 года судить о политиках 1935-го. У меня в кино и времени нет рассуждать, зачем Кагановичу нужно было это метро. Может, он мог просто позволить себе такую игрушку или, так как ударные стройки шли везде, кроме Москвы, ему это было необходимо как партийному руководителю столицы?
— Во время войны многие станции метро стали бомбоубежищем. Но ведь были случаи, когда даже подземка не спасала от бомбы.
— Да, станция “Арбатская” сверху была выполнена в виде звезды и, конечно же, стала хорошей мишенью для фашистских летчиков… Погибло около 50 человек. Да еще была давка, ставшая причиной многих жертв. Существует устойчивое мнение, что метро сразу стали копать глубоко, именно подразумевая двойное его назначение на случай войны. Но когда решали вопрос о глубине метро, еще не было опыта бомбардировки городов. Вся история с превращением метро в убежище начинается только в апреле 41-го, когда ПВО переходит в ведение НКВД. Только тогда около “Дзержинской” на Лубянке роют убежище на 1000 человек, именно там, где, собственно, и было расположено здание НКВД. Люди прятались не только на станциях, но и в перегонах между ними, там прямо на рельсах были положены настилы. Мой папа во время бомбежек тоже поначалу прятался на “Маяковке”, но в какой-то момент он перестал туда ходить, как и многие москвичи. Привыкли.
— Расскажи историю о том, почему наше метро так нескромно отделано, всё в шике и блеске.
— Это опять же одно из архивных открытий. Мы нашли ничем не привлекательную бумажку — протокол об очередном заседании Метростроя, где речь шла об отделке. Нужен был крепкий, износостойкий материал, который можно легко мыть. Казалось, что самым простым вариантом должен стать кафель. Ведь на Западе именно так. И тут выясняется, что советская промышленность не может сделать столько кафеля. В результате станции стали отделывать мрамором.
— А кто же сделал эти прекрасные мозаики на потолках многих станций?
— Эта история про мозаичиста Владимира Фролова, которая просто перевернула меня. Он был уже очень немолодым человеком и на своем веку успел украсить своими работами немало зданий, которые все знают. Самая большая работа его мастерской — храм Спаса на Крови в Санкт-Петербурге. А до этого еще Кронштадтский собор. Он был основным, если не единственным мозаичистом в России, мастером европейского уровня. Вся эта красота делалась им и мастерами вручную при помощи маленького, но тяжелого молоточка. Его мозаики — на “Маяковке”, “Автозаводской”. Во время войны Фролов работал в блокадном Ленинграде, просил об эвакуации, но огромную коллекцию смальт перевозить не решились. Поэтому эвакуации не случилось. Он остался в городе, сделал мозаики, которые теперь можно увидеть на станции метро “Новокузнецкая”... А через несколько дней после окончания этой работы Владимира Фролова не стало.
— Ну а видела ли ты на съемках знаменитых подземных крыс длиною в метр?
— Мы не одну ночь провели в метро и тоннелях, но, как назло, так ни одной крысы и не обнаружили. Глава метро Дмитрий Гаев посылал нам на помощь целые службы электриков, милиционеров, но, видимо, крыс он послать забыл.
