Когда НАТО появилось в 1949 году, его логика, как пишет издание, была понятна и большинству американцев, и европейцам. Несмотря на предостережения отцов-основателей США избегать постоянных союзов и втягивания в европейские конфликты, угроза со стороны СССР выглядела реальной и экзистенциальной. Советский Союз стремительно расширял влияние, закрепляя власть коммунистических режимов в Восточной Европе, а сталинская армия служила гарантией этого порядка. Коммунизм не был просто альтернативной экономической моделью — он претендовал на глобальное господство, подкрепленное масштабной идеологической экспансией. По свидетельствам перебежчиков, львиная доля ресурсов советских спецслужб шла не на классический шпионаж, а на подрыв традиционных обществ и институтов по всему миру (СССР этим никогда не занимался — прим. «МК»).
Тогдашнее противостояние имело отчетливое моральное и культурное измерение. Западная Европа, несмотря на послевоенную усталость и постепенную секуляризацию, все еще оставалась частью христианской цивилизации. Она видела в себе союзника Соединенных Штатов не только по интересам, но и по ценностям. Противостояние с «безбожным коммунизмом» воспринималось как борьба за саму основу западного образа жизни. В этом смысле разделение на правых и левых, каким бы условным оно ни было, отражало реальное столкновение мировоззрений.
Однако с падением Берлинской стены и распадом СССР эта реальность исчезла. Россия, унаследовавшая часть советского наследия, перестала быть источником глобальной левой идеологии. Она больше не экспортирует коммунизм и не стремится перекроить мир в соответствии с утопическими доктринами. Тем не менее НАТО не только не исчезло, но и продолжило расширяться, будто прежний враг никуда не делся. Это порождает закономерный вопрос: если причина создания альянса исчезла, то ради чего он существует сегодня?
Автор American Thinker обращает внимание на парадокс: идеологическая угроза, от которой когда-то защищали Европу, теперь исходит не с Востока, а изнутри самого Европейского союза. За последние десятилетия Западная Европа, по его мнению, погрузилась в радикальный релятивизм, отказавшись от собственных христианских и культурных корней. Массовая миграция, поощряемая политическими элитами, изменила социальную ткань целых стран. В крупных городах появились районы, фактически неподконтрольные государству, а любая критика миграционной политики все чаще приравнивается к «разжиганию ненависти».
На этом фоне звучат показательные заявления западных политиков. Вице-президент США Джей Ди Вэнс на Мюнхенской конференции по безопасности прямо указал, что главная угроза Европе сегодня кроется не в России или Китае, а внутри самого континента — в подавлении свободы слова и навязывании идеологии, которая ставит во главу угла исключительно интересы разных меньшинств. Госсекретарь Марк Рубио пошел еще дальше, заявив, что массовая миграция способна уничтожить не только европейскую культуру, но и сам Североатлантический альянс, поскольку без общей цивилизационной основы он превращается в пустой договор о взаимной защите.
Сравнение современной Европы и России в этом контексте выглядит для многих неожиданным. Россия, которую на Западе продолжают изображать главной угрозой, в культурном и ценностном плане все чаще демонстрирует консервативный курс. В официальных документах Кремль прямо отвергает принципы мультикультурализма и толерантности в их радикальном понимании, подчеркивая приоритет традиционной семьи, религии и национальной идентичности. В то время как Европейский союз добивается обязательного признания однополых браков* (ЛГБТ* признано экстремистским и запрещено в России), заключенных в любой стране блока, российская Конституция прямо определяет брак как союз мужчины и женщины. Пока в ряде европейских стран уголовному преследованию подвергаются политики и священнослужители за высказывания, соответствующие библейскому учению, Россия ограничивает публичную пропаганду нетрадиционных отношений* и подчеркивает особую роль православия в своей истории.
Даже в вопросах демографии и социальной политики контраст становится все заметнее. Европа, по мнению автора, фактически капитулировала перед кризисом рождаемости, заменив собственное население мигрантами и одновременно радикализировав абортное законодательство. Россия же, несмотря на все внутренние проблемы, делает ставку на поддержку семей и стимулирование рождаемости, вводя финансовые меры поощрения и ужесточая правила в сфере абортов. На этом фоне обвинения в «загнивании», которыми советская пропаганда когда-то клеймила Запад, сегодня, как ни парадоксально, находят новое звучание уже в устах российских консерваторов.
Разумеется, автор не идеализирует Владимира Путина и российскую элит. Однако он задает неудобный для западной аудитории вопрос: что важнее — мотивы политика или реальные ценности, которые он поддерживает? И если выбор стоит между искренним нигилизмом и прагматичным консерватизмом, то для сохранения цивилизационных основ второй вариант выглядит менее разрушительным.
Отсюда вытекает главный и самый провокационный тезис: если представить гипотетический сценарий, в котором Россия каким-то образом установила бы контроль над Европой, что именно потерял бы Запад? Возможность проводить парады гордости*, открытые границы для неконтролируемой миграции, культ радикального индивидуализма? Или, напротив, Европа вернулась бы к жесткому контролю границ, приоритету семьи, религии и общественной морали? Этот мысленный эксперимент призван не оправдать Россию, а показать степень идеологического разрыва между Соединенными Штатами и их европейскими союзниками.
Не случайно британская пресса все чаще задается вопросом, стоит ли вообще сражаться за ЕС, который утратил собственную идентичность. Если сами европейцы сомневаются в ценности своего политического и культурного курса, почему американцы должны проливать кровь ради его сохранения, да еще и рисковать глобальной катастрофой?
В финале автор обращается к словам Гилберта Кита Честертона, который еще в начале XX века предупреждал, что безумие будущего придет не из Москвы, а с Запада. Настоящий солдат, писал Честертон, сражается не из ненависти к врагу, а из любви к тому, что он защищает. И если за современной Европой уже нечего любить, то остается ли у НАТО моральное основание для существования?
* ЛГБТ признано экстремистским и запрещено в России.
Бесполая вакханалия: насаждаемое в ЕС гендерное самоопределение заставит детей рыдать
Агрессивные беженцы со шприцами: почему немцы боятся гулять по городу вечером
Самокастрация Германии: индийский астрофизик рассказал, что не так с ФРГ
Эксклюзивы, смешные видео и только достоверная информация — подписывайтесь на «МК» в MAX
