Опыт человека, прошедшего через федеральные изоляторы США, показывает: система работает одинаково, вне зависимости от гражданства, статуса и публичности фигуры.
Справка «МК»
Константин Ярошенко был фактически похищен 28 мая 2010 года в Либерии, экстрадирован в США и в 2011 году приговорен американским судом к 20 годам лишения свободы по обвинению в подготовке перевозки наркотиков.
27 апреля 2022 года Ярошенко освободили в результате обмена на гражданина США Тревора Рида.
В данный момент является членом Общественной палаты РФ, вице-президентом Единого координационного центра поддержки соотечественников за рубежом.
— Константин Владимирович, вы действительно какое-то время находились в том самом бруклинском СИЗО, куда сейчас поместили Мадуро?
— Да. Более того, я был и в Манхэттенском следственном изоляторе (MCC), и в Бруклинском (MDC). Так что есть с чем сравнивать. Раньше всех «особо опасных», как говорят, держали именно в Манхэттене. Но после истории с якобы самоубийством продюсера Джеффри Эпштейна в 2019 году MCC закрыли, и всех перевели в Бруклин. Я был в Бруклине дважды — в 2011 году и затем ближе к 2017–2018-му.
— Какие там условия?
— Отвратительные везде. И в Манхэттене, и в Бруклине. Это не фигура речи. Я видел и американские изоляторы, и российские. Когда уже после освобождения я как член Общественной палаты РФ посетил Бутырку, чтобы сравнить условия содержания подозреваемых граждан, то был просто поражен, насколько человечнее у нас относятся к людям, которые еще даже не осуждены.
В России возможны передачи от родственников. В самой камере есть холодильник и может быть телевизор, можно курить. В США в федеральной системе исполнения наказаний запрещено практически всё.
— Как начинается путь заключенного в Бруклине?
— Всех без исключения сразу отправляют в карцер. Автоматически. Это маленькая камера — полтора на два с половиной метра. Железные нары, тонкий матрас, металлический умывальник с туалетом. Никаких передач, никакой связи, полная изоляция. Ты сидишь и не понимаешь, что с тобой будет дальше. Только предполагаешь: день за окном или ночь.
Сами окна — матовые. Улицу не видно.
— Но хотя бы Библия там есть?
— Забудьте. Ни Библии, ни книг. Питание — три раза в день, чтобы просто не умереть с голоду. Фасоль, рис, бобы. Иногда кусочек хлеба или тонкий ломтик колбасы. Мяса практически не бывает. В своей одежде, как у нас, не ходишь, тебе выдают оранжевую робу.
— А прогулки там бывают? Душевая или баня?
— Формально — да. Душ дважды в неделю. Прогулка — раз в неделю, минут на 45. Но это не прогулка в нашем понимании. Просто заключенного отводят в зарешеченную комнату с доступом свежего воздуха. Солнца там не видно.
— Я знаю, что ситуация с захватом Мадуро, если сравнить, похожа на вашу...
— Просто один в один. Та же военная база, та же схема доставки. Его, как и меня, по-моему, перевозила компания Air Transport International — американский субподрядчик, который работает на правительство США. Я много лет изучал эти перевозки. Они занимаются всем — от транспортировки вооружений, наркотиков до похищения людей.
Думаю, его тоже сразу поместили в полную изоляцию. Так он может провести минимум полгода — как я, как Виктор Бут в свое время, проведший в одиночестве около года
— После выхода из карцера Мадуро будет продолжать сидеть в одиночке или в камере на несколько человек?
— Я уверен, что в СИЗО он будет сидеть в одиночке до приговора. После приговора камеры зачастую переполнены. В камерах, рассчитанных на одного, бывает и по трое человек, а в казармах на 30 человек может содержаться до 120. То же и в тюремных карцерах: в переполненных камерах люди содержатся на бетонном полу.
— Как выдержать одиночество?
— Понимаете, человек такое создание, что ко всему может приспособиться и привыкнуть. Но это тяжело. Давление на психику колоссальное. Нет связи, нет информации, ты не понимаешь, что происходит снаружи. Нужно буквально учиться распределять время и быть чем-то постоянно занятым: делать физические упражнения, держать и контролировать себя, иначе можно сломаться.
Когда выходишь из карцера, можно взять бесплатно прочитать одну книгу в неделю — их приносят. Но выбор скудный. И опять-таки все издания только на английском языке — на русском, во всяком случае когда я там находился, книг не было; не знаю, есть ли что на испанском, чтобы Мадуро мог читать.
— Медицинская помощь есть?
— На бумаге — да. В реальности — почти везде нет.
В тюрьме Денбери, где я сидел позже, на более чем тысячу заключенных был один врач. И это был… гинеколог. Я ждал у него приема три недели, находясь в тяжелом состоянии. В итоге меня прооперировали только после вмешательства российского МИДа.
А потом — сразу вернули обратно в тюрьму, несмотря на возражения врачей. Вот и вся «гуманность».
— А лекарства?
— Бесплатно — нет. Если есть деньги — покупай сам в тюремном магазине. Аспирин, ибупрофен и еще несколько наименований — пожалуй, это всё. Передачи от родственников запрещены полностью. Даже посольство не может передать элементарные вещи. Во время ковида мне отказали даже в медицинских масках, посланных мне посольством РФ в США. Заключенный должен сам себе все покупать, в том числе и средства гигиены.
Бумага и ручка тоже не положены. Максимум — короткая пластиковая трубочка с мягким стержнем внутри и лист бумаги. И то — по разрешению, если нет нареканий.
Деньги родственниками кладутся на специальный счет — обычно через адвокатов. В мое время был лимит: тратить можно не более 350 долларов в месяц. Из них оплачивается всё — звонки (доллар за минуту, в том числе разрешены за рубеж), еда, лекарства. Продукты в тюремном магазине стоят в несколько раз дороже, чем на свободе: так, лапша быстрого приготовления на воле обойдется в 10-15 центов, а за решеткой — около доллара пачка. Маленькая сушеная рыбка в пакетике — 5-7 долларов.
— Заключенные обязаны работать?
— Да, когда они уже отбывают срок. Это принудительный, рабский труд. Система называется UNICOR (Федеральная корпорация тюремной индустрии. — «МК»). Заключенные трудятся по 8–10 часов в день за 5–20 долларов в месяц. Это и есть «бизнес на крови».
Я отказался работать на вражескую страну принципиально. Ни дня не работал. За это меня неоднократно отправляли в карцер. Но я их открыто посылал. И за общение по телефону с российскими журналистами, с констатацией фактов того, что происходит в тюрьмах США, — за это тоже провел много времени в карцере.
— Есть ли в США аналоги нашей ОНК — система общественного контроля, проверяющая условия содержания и их соответствие нормам?
— Нет. Любые внешние проверки запрещены. Общественных наблюдательных комиссий для проверки американских федеральных тюрем не существует, проверить условия содержания никто не может — ни адвокаты, ни правозащитники, которых в нашем понимании здесь вообще нет.
— Вы часто повторяете, что американская тюремная система — аномальная. Почему?
— Посмотрите на цифры. США — 5% населения мира, порядка 350 миллионов человек. Сейчас в американских тюрьмах содержатся около 2,5 миллиона человек, а это по статистике 25% всех заключенных Земли. А если считать тех, кто отбывает наказание дома или освободился и находится под контролем, — это уже 7-8 миллионов. Это очень много.
И не потому, что они все преступники. Просто сама система построена так. Между прочим, до прихода Рейгана в 80-е годы заключенных было в разы меньше — где-то 500 тысяч человек, и условия содержания были гораздо мягче.
— Как заключенных перевозят из следственного изолятора в суд?
— Это максимально жесткая, практически силовая процедура, рассчитанная не только на безопасность, но и на психологическое подавление. Заключенного выводят из камеры, надевают наручники, ножные кандалы и дополнительные цепи, которые фиксируются вокруг поясницы. Движения его сильно ограничены. Наручники всегда сзади. Перед выходом из камеры заключенный просовывает руки в специальное окошко в двери, там их застегивают — только после этого дверь открывается. Перевозкой занимаются федеральные маршалы. Заключенного передают им под усиленную охрану. Обычно в суд везут на автобусе, но для особо важных или резонансных фигур типа Николаса Мадуро возможна доставка вертолетом, чтобы исключить любые контакты и риски похищения. Суд, как правило, проходит в Манхэттене, поэтому этапирование из Бруклина происходит через весь город. В это время нельзя оборачиваться, разговаривать, задавать вопросы. Всё построено на беспрекословном выполнении команд и полном контроле.
— Но хотя бы надежда у человека остается?
— Теоретически — да. Фактически — почти нет. Меня осудили, к примеру, на двадцать лет плюс к этому сроку 4 года условно. Это средний срок. Здесь он считается «нормальным». Тем, кому дали по десять, вообще «проходящие» счастливчики. А так — 35, 40, 60 лет, пожизненное, два пожизненных… К огромным срокам приговаривают. И это обычная практика. Очень сложно осознать, что означает — два пожизненных? Это значит умереть в тюрьме и заново там родиться? Это уже не правосудие, я считаю, а издевательство и унижение.
Так что в этом смысле Мадуро можно только посочувствовать. Надо быть очень сильным человеком, верить в себя, в свою семью и свой народ, чтобы через все это пройти и не сломаться.
