Я сидела на балконе. Это важно. Балкон — место философов, людей с хорошим зрением и живым воображением. Артисты оттуда выглядят как блестящие елочные игрушки, рассыпанные по сцене. Зато реальна каждая нота бессмертной музыки Чайковского.
И отлично сверху вниз видно весь зал. А зал — это отдельный балет. Здесь бриллианты, блёстки, вечерние туалеты на утреннее представление, лица, натянутые как новые колготки. Здесь вся светская Москва и блогеры. Последние приходят не смотреть, а быть увиденными. Снимают сторис с программкой (150 руб), с люстрой (бесценна), с бокалом шампанского (600 руб самое дешевое, пусть не врут, что 5000) в антракте. Снимают себя на фоне музыки Чайковского — потому что Чайковский, как выяснилось, отлично ложится на вертикальное видео. Особенно если подписать: «#Традиции». И поставить сердечко.
Щелкунчик давно является модным трендом. Как матча, фитнес, как разговоры о ментальном здоровье. Он больше не про нашествие мышей в интеллигентную семью — он про социальный капитал. Про «я тоже отметился». Про доказательство того, что ты успел, победил систему интернет-покупки билетов, как раньше — отстоял ночь в очереди перед Большим.
Увы, к культуре теперь приобщают всех желающих, и 31 декабря, днем позже, чем я была в Большом, «Щелкунчика» показали по телевизору. Для остальных россиян, представляете? Искусство понесли в массы в прямом эфире. Совершенно бесплатно. Безо всякого напряга. Хотя это, на мой взгляд, и нечестно.
И тут возник извечный вопрос: что лучше — посмотреть по экрану или воочию?
По телевизору всё честнее. Камера приближает. Ты видишь лица прим и премьеров, их напряжённые мышцы, адский труд. Ты понимаешь, за что платишь — пусть и не деньгами, а временем. Дома тепло, тихо, никто не светит экраном телефона тебе в глаз, снимая видео для соцсетей, не кашляет в самые нежные па-де-де и не обсуждает шёпотом, «кто в этом году танцует Машу». Зато в любой миг можно отойти и навернуть из холодильника оливье.
В театре мы платим за иллюзию причастности. За то, что рядом — скрип кресел, отдельные всхлипы скрипки перед началом, за ощущение, что ты часть чего-то большого и прекрасного, даже если с твоего места это «большое и прекрасное» похоже на муравейник. Ты платишь за новогодний хайп, который именно здесь и сейчас — под золочёной исторической люстрой.
На балконе особенно остро понимаешь хрупкость этого счастья. Внизу — сказка, детство, волшебство. Вверху — реальность, лёгкое головокружение от шампанского и высоты, мысль о том, что жизнь вообще-то проходит. Балет заканчивается, музыка стихает, блогеры выложат сторис, и уже через пять минут в ленте будет что-то новое: другая премьера, другой тренд.
А «Щелкунчик» все же вечен. Как ёлка, которую выносят после праздников, а на следующий год она появляется в квартире снова. Как зимние праздники, которые каждый раз обещают радость, а приносят тихую, светлую недосказанность.
Я вышла из Большого на улицу, падал снег и декорации центра Москвы напоминали рождественскую открытку. Снежную, нарядную, немного театральную. Я даже подумала, что этот снег тоже не настоящий — как и на сцене … А ещё, возможно, что «Щелкунчик» — это не про балет. Это про нас. Про наше отчаянное желание поверить, что новогоднее волшебство всё ещё можно получить через искусство.
Смотреть «Щелкунчика» в Новый год особенно грустно: Маша снова спасает прекрасного принца — легко, без сомнений, так, будто у неё впереди ещё бесконечное количество попыток на все спектакли выходных, — и на секунду кажется, что так и должно быть, чтобы все заканчивалось хеппи-эндом и свадьбой. А потом свет меняется, музыка мягко извиняется, и выясняется, что это был лишь ее сон.
Самое больное не в том, что вместо принца снова появляется кукла, а в том, что исчезает ощущение, будто счастливый финал может быть и в жизни. Занавес закрывается. Иллюзия тает. Пора надевать пуховик и идти жить дальше, делая вид, что мы не заметили, как быстро всё прошло.
