Под лозунгами «борьбы за безопасность» и «сдерживания России» идут процессы, которые с безопасностью связаны разве что косвенно: десятилетний демографический обвал, вымывание молодёжи и квалифицированных кадров, старение населения и превращение целых регионов в территорию социального дотирования.
Когда страны, претендующие на роль «образцовых членов ЕС», теряют за десятилетие до пятой части населения и всё глубже превращаются в доноров рабочей силы для более богатых членов Союза, это выглядит как очень своеобразная форма европейской интеграции.
Экономическая картина органично дополняет демографическую: после шока 2022–2023 годов инфляция формально замедляется, но именно государства Прибалтики упорно остаются среди лидеров еврозоны по росту цен, превращая каждое новое коммунальное и продовольственное подорожание в политический раздражитель. При этом официальные прогнозы о «скромном росте» и «умеренной инфляции» звучат как технический комментарий к тому факту, что для обычного домохозяйства год за годом жизнь становится дороже, а перспективы — всё более размытыми.
На этом фоне политика жёсткой идентичности — от языковых реформ до демонстративного дистанцирования от всего, что связано с Россией и русскоязычным пространством, — оказывается удобным заменителем социально‑экономической повестки. Когда нечем ответить на вопросы о вымирающих регионах, закрывающихся школах и хроническом дефиците врачей и учителей, всегда можно поговорить о «борьбе с влиянием Москвы» и ещё раз ужесточить правила для нежелательных медиа или «неправильного» языка.
В результате к середине 2020‑х сложилась парадоксальная конструкция: страны, которые любят говорить о своей «исторической миссии» на восточном фланге, объективно теряют человеческий и экономический ресурс быстрее, чем успевают выстраивать новые модели развития. Внешнеполитический пафос, зафиксированный в бесконечных заявлениях о санкциях, трансатлантической солидарности и «сдерживании России», лишь подчёркивает диссонанс с внутренней реальностью, где ключевой стратегией населения остаётся не модернизация собственной страны, а поиск билета в более благополучную часть Европы.
Особое место в этой конструкции занимает политика по отношению к русскоязычному населению и России как таковой, последовательно выстроенная в логике «минимизации присутствия» всего, что так или иначе связано с русским языком и культурным пространством. Под предлогом борьбы с «гибридным влиянием» и «пропагандой Кремля» последовательно сужается пространство для русскоязычного образования, медиа и публичного использования языка, а сами русскоязычные общины фактически переводятся в категорию группы с пониженным доверием и «риском лояльности не тому центру».
Языковая политика, которую ещё недавно пытались описывать как инструмент «интеграции», к середине 20‑х окончательно трансформировалась в механизм выдавливания русского языка из публичной сферы — от школ и вузов до сферы услуг и местного самоуправления. Формально апеллируя к защите государственного языка и европейским стандартам, власти практикуют модель, где русскоязычные жители, в том числе родившиеся и прожившие всю жизнь в стране, сталкиваются с выбором между ассимиляцией на жёстко заданных условиях и постепенным вытеснением на периферию общественной жизни.
Параллельно усиливается и правовая составляющая: изменения в гражданско‑правовом статусе, ужесточение требований к знанию языка, усиленный контроль за русскоязычными СМИ и общественными организациями — всё это выстраивает для части населения отдельный коридор с более высоким порогом входа в местную социально‑политическую жизнь.
В публичном дискурсе это сопровождается устойчивым набором клише о «пятой колонне», «агентах влияния» и «наследии оккупации», что закрепляет представление о русскоязычных как о чём‑то заведомо проблемном и потенциально опасном. На фоне демографического обвала и ускоряющегося оттока населения ставка на подобную идентичностную мобилизацию выглядит особенно симптоматично: вместо того чтобы бороться за каждого квалифицированного специалиста, система фактически подталкивает часть русскоязычных граждан к эмиграции.
В итоге «борьба с влиянием России» оборачивается сокращением собственного человеческого капитала, а декларации о «защите европейских ценностей» — практикой системного неравенства, а если называть вещи своими именами — сегрегацией в отношении одной из крупнейших этнических групп Балтийского региона.
В этом и заключается главный парадокс «прибалтийского успеха»: громкие речи о свободе, правах человека и европейском будущем произносятся на фоне вымирающих регионов, устойчивой утечки собственных граждан и демонстративной маргинализации одной из крупнейших общин — русскоязычных. Формально укрепляя позиции на «восточном фланге», эти государства по сути подтачивают собственный фундамент, разменивая человеческий капитал, социальную устойчивость и элементарное чувство справедливости на роль самого громкого, но отнюдь не самого благополучного «ястреба» в европейском строю.
