Любимчик Пашка

Белое солнце пустыни казалось Верещагину черным

19 апреля 2002 в 00:00, просмотров: 995
  Только после команды “снято” он позволял себе слегка прихрамывать. Опираясь на плечо тощего Кольки Годовикова, играющего Петруху, вышагивал к морю “гасить пожар”. Закусив губу, стаскивал сапоги с хитрыми вставками. Растертые в кровь культи по часу отмокали в прохладной воде...
     Немногие даже в съемочной группе догадывались, что у могучего Павла Луспекаева — таможенника Верещагина — ампутированы ступни ног. И уж тем более никто не мог предположить, что всеобщему любимцу, балагуру и шутнику оставалось жить меньше года.
     Он успел насладиться триумфом, который обрушился на него после выхода на экраны “Белого солнца пустыни”, но не догадывался, что 20 апреля, день его рождения, таможенники всей страны скоро будут отмечать как профессиональный праздник. Роль Верещагина оказалась для Луспекаева последней. Она как бы завершила буйную, яркую, и глубоко несчастную жизнь выдающегося актера.

Петуховина

     Его называли неуправляемым, буйной головушкой, редко Павлом Борисовичем, чаще — как Стеньку Разина — Пашкой Луспекаевым.
     — Судите сами о его характере, — говорит петербургский театровед Татьяна Валентиновна Ланина, долгие годы дружившая с женой Луспекаева Инной Кирилловой, — на гастролях в ГДР местные актеры пригласили коллег из ленинградского театра в гостиничный ресторан, поставили на стол бутылочку шнапса. Луспекаев шепнул Олегу Басилашвили: “У тебя есть в номере? Сбегай...” Под русскую водку Павел взялся произнести тост: “В замечательном городе Берлине, чистом, культурном, где даже в гостиничных номерах пуховые перины и подушки...” Говорил, как принято на Кавказе, долго, но неожиданно закончил: “Моя бы воля, построил бы вас в ряд, вывел в чистое поле, и из пулемета, из пулемета...” Только переводчик и спас ситуацию.
     — Для людей, не знающих Пашу, это, конечно, был странный демарш, — продолжает после паузы Ланина. — А все дело в том, что звучащая за столом немецкая речь напомнила Луспекаеву 43-й год, когда после ремесленного училища он ушел добровольцем в партизанский отряд. Рослого мальца определили разведчиком в оперативную группу. Но воевать долго не пришлось. В ближнем бою Павла тяжело ранило в руку разрывной пулей. В Саратовском военном госпитале врачи требовали немедленной ампутации руки. Отмены этого решения 16-летний паренек добился уже на операционном столе.
     После того случая удача долго не отступалась от Луспекаева. Не имея среднего образования, он играючи поступил в театральное училище. Не затрачивая особого труда, погружался в образ. Но мало кто догадывался, насколько ранимым и застенчивым человеком был Павел Луспекаев. Как страдал из-за специфической южной речи, грубых манер, недостатка общего образования.
     Отец — нахичеванский армянин, мясник по профессии, передал сыну Паше по наследству горячий, взрывной характер. От матери — донской казачки — ему досталась доброта, отходчивость и незлобивость характера. Отцовский темперамент и выручил его на приемных экзаменах в Щепкинское училище.
     Перед приемной комиссией, прославленными корифеями Малого театра, по воспоминаниям однокурсников, вышел на сцену худой-худой, длинный-длинный девятнадцатилетний молодой человек с забинтованными руками. Народный артист Константин Зубов, набирающий курс, спросил абитуриента, что у него с руками. Тот ответил: “Ожог”. Зубов потребовал, чтобы Павел снял бинты... “Эко наколок у тебя!” — торжествующе сказал преподаватель. Четверть часа спустя долговязый паренек с горящими глазами заставил экзаменаторов захлебываться от смеха. Читая басню “Ворона и лисица”, он показывал руками, как летают птицы, как звери шевелят ушами или вертят хвостом. Зубов, хохоча, не в силах продолжать экзамен, кричал: “Уберите его!”
     На экзамене по литературе Павел сдал экзаменаторам листок с тремя словами. У него не было аттестата зрелости. “Изобретайте что хотите, я все равно его возьму”, — заявил Зубов работникам канцелярии. В косметическом кабинете студенту Луспекаеву пришлось потом выводить злополучные татуировки.
     Уроки актерского мастерства давались ему легко. Этюды Павел разыгрывал на занятиях, в общежитии, в метро. Любимым занятием было выдавать себя в метро за глухонемого. Когда удавалось поймать сочувственные взгляды пассажиров, он был счастлив...
     Единственным предметом, который давался ему с трудом, был урок классического танца. Преподавала его интеллигентная, чопорная дама, старавшаяся поправлять на каждом шагу то кисть руки Павла, то его пальчик. Как вспоминают сокурсники, Луспекаев сначала благодарно похлопывал ее по плечу: “Понимаю, мамаша, спасибо, мамаша!” Но однажды не вытерпел и попросил: “Мамаша, отойдите!”. Преподавательница была в шоке от его фамильярности. Извиняясь, он говорил: “Простите меня, что получилась... такая петуховина”.
     В другой раз случился неприятный эпизод на экзамене по актерскому мастерству, который принимал Зубов. Луспекаев и его товарищ по курсу получили неожиданные для них четверки. Недолго думая, они решили выяснить у преподавателя причину и отправились к нему на дачу. Добрались только к ночи, стали стучать в калитку. Из соседнего дома, приняв их за бандитов, выскочил с берданкой директор Малого театра. Павел потом просил у Зубова прощения: “Отец родной, да ты для меня дороже всего! Я за тебя готов душу отдать и землю есть”. И тут же стал приводить в исполнение свое обещание.

“Всю жизнь его мотало”

     После окончания театрального училища Павел надеялся, что его пригласят в труппу Малого театра. Но актеру указали на южный акцент, от которого за четыре года учебы он так и не избавился. Истинная же причина отказа была несколько иной: всем была известна неуправляемость Луспекаева.
     Многих смущало, что Павел после знакомства сразу переходит с собеседником на “ты”. А он был на редкость прямодушен. Татьяна Доронина вспоминала о первой встрече с Луспекаевым: “Входит, заполняет собой все... Загорелое лицо с коротким носом, яркими глазами и с улыбкой, взятой напрокат с другого лица. Зубы с золотыми коронками, которые после войны были модными... Небрежная, быстрая речь, частое похохатывание... Через минуту он уже громко хлопал Олега (Басилашвили — первого мужа актрисы. — Авт.) по плечу и говорил: “А я, знаешь, Щепкинское заканчивал... с Весником, ты Весника знаешь?” Он был доброжелателен и щедр, открытый, как ребенок. Так сразу, минуя целые этапы, он шел к человеку, предполагая в каждом такое же желание миновать глупые условности и быстро стать своим”.
     Однажды Луспекаев с коллегой из БДТ, настреляв в театре денег в долг, отправились в ресторан “Восточный”. “Около кинотеатра “Аврора”, — рассказывает Всеволод Кузнецов, — навстречу нам попалась девушка с косой, типичная отличница, как с репродукции “Огонька”. Идет и ест эскимо. Луспекаев ей говорит: “Ой, какая девушка!” И останавливается перед ней, как гора. “Девушка, разрешите откусить у вас мороженое”. Она тут же протянула эскимо: “Пожалуйста!” Паша откусил, поблагодарил. Идем дальше мимо Елисеевского, а там цветы продают. “Нет, ты подумай, — взревел Паша. — Что за девушка, какая чистая, открытая душа...” Недолго думая, он ухает наши ресторанные деньги на огромный букет и бросается за этой девушкой, я за ним...”
     По-настоящему Луспекаев влюбился в “Щепке” в подтянутую, строгую, всем своим внешним видом напоминающую гимназистку Инну Кириллову, которая училась на два курса старше. Ей прочили блестящую актерскую карьеру. Но на ее пути уже появился горячий парень Паша Луспекаев, играющий в дипломном спектакле старшекурсников “На дне” сразу две роли — Ваську Пепла и Татарина. Вскоре они поженились, и у них родилась дочь Лариса.
     “Всю жизнь его так и будет мотать от гладко причесанных девушек-гимназисток, как его жена Инна Александровна, к откровенно вульгарными женщинами, — говорит, листая дневник Луспекаева, театровед Татьяна Ланина. — Возвращаясь от блядей, он будет клясть себя, материть. Спустя время будет клясть жену, уходить снова к ним. Потом писать: “Инночка у меня святая!”
     Где бы Павел Луспекаев ни появлялся, он оказывался в центре внимания. Женская половина на вечерах, днях рождениях, творческих встречах не сводила с темпераментного мужчины глаз. Однажды актеров БДТ в Варшаве пригласили на торжественный прием. Во главе стола сидел министр культуры Польши. Луспекаев явился в светло-бежевом, кофе с молоком, костюме, в накрахмаленной белой рубашке, в бабочке цвета шоколада — под цвет глаз. После пятого тоста, пошептавшись с музыкантами, вышел на середину зала, рванул на себе рубашку с бабочкой, раскинул руки и запел: “Очи черные...” Закончился вечер скандалом. Две оперные примы из-за русского былинного актера едва не вцепились друг другу в прически. Луспекаев на приеме усиленно подмигивал обеим...
     Как-то Павел исчез из театра дня на три. Возмущенный Товстоногов требовал найти его, спрашивал: “Не приехал ли в город закадычный дружок Луспекаева — Евгений Вестник?” А впору было кричать: “Ищите женщину!” В это время с концертами гастролировала в Ленинграде кинозвезда Алла Ларионова. Еще в Тбилиси, где Павел работал после окончания театрального училища, Луспекаев посмотрел фильм “Анна на шее” с Аллой Ларионовой в главной роли. И влюбился, как мальчишка. Хотел пойти на ее встречу со зрителями, но понял, что соревноваться с богатыми грузинскими поклонниками, прибывшими на шикарных машинах с букетами изысканных роз, он — нищий начинающий актер — не может. И вот через много лет, став уже известным артистом, он узнал номер ее люкса в гостинице “Европейская” и пропал... Позже артисту БДТ Владимиру Тотосову он сознался: “Я стоял перед ней на коленях и целовал каждый пальчик на ее ногах”.

Когда не удавалась роль, Луспекаев взывал к сатане

     Луспекаева считали везунчиком. Если в театре разыгрывался по жребию ковер, который во времена существования Союза купить в магазине было практически невозможно, нужную бумажку с крестом вытаскивал именно Павел. Никто из коллег не удивился, когда на гастролях в Румынии, при мизерных командировочных, Павел рискнул сыграть в лотерею и отдал две леи. Покрутил ручку в прозрачном барабане, сунул руку, подмигнул продавщице, разорвал билет... и выиграл! И довольно солидную сумму. Всю труппу он повел тогда обедать в ресторан...
     Для Луспекаева не существовало безвыходных ситуаций. Когда появлялась возможность импровизировать, он ее не упускал. “Во время гастролей в Кисловодске мы отправились на выездной спектакль в Пятигорск, — вспоминали грузинские артисты. — Когда поезд подошел к перрону, стало ясно, что выйти нам не удастся. К вагону хлынули зрители с ипподрома, где только что закончились скачки. Тогда могучая фигура Павла кинулась к дверям. Он завопил на весь перрон: “Стойте, здесь сумасшедших везут, дайте пройти”. Оторопелая публика расступилась. А Павел командовал: “Выводите, осторожно выводите...”
     На сцене Луспекаев моментально входил в роль. Коллеги наблюдали, как левая бровь Павла поднималась, появлялась ямочка, еще минута — и он был в сценическом образе. Олег Басилашвили, только что поступивший на сцену БДТ, как-то поинтересовался у Луспекаева, как, не затрачивая особого труда, ему удается полно погружаться в образ. Павел, округлив глаза и чмокнув губами, снисходительно бросил: “Слова надо хорошо выучить, выучил — дело в шляпе”.
     А ведь лукавил Павел Борисович! Известно, что он не очень утруждал себя запоминанием текста пьес и частенько на спектаклях нес отсебятину. Однажды драматург Игнатий Дворецкий перед спектаклем попросил:
     — Павел, ты уж выучи роль назубок, я тебя очень прошу. Это чрезвычайно важно...
     — Игнат, — сказал Луспекаев. — Ты уж меня извини, но я не то что тебя, я самого Чехова Антона Павловича своими словами играю!
     Мало кто догадывался, что и у Павла Луспекаева иной раз не получалась роль. “Он психовал, изводил всех и себя, — вспоминает Олег Борисов. — Наконец решил вызвать сатану. Купил водки, заперся в комнате, кричал во все горло: “Приди, явись!”, как у Гете... Но никто не приходил, он продолжал кричать — никого. Был готов биться головой об стенку — никого. “Значит, нет никому до меня дела...” — сказал Паша, и заплакал”.

“Не везет мне в смерти”

     Павлу не было еще и тридцати пяти, когда на одной из ступней образовалась серьезная рана, которая никак не зарубцовывалась. Врачи поставили страшный диагноз: никотиновая гангрена. Закупорка сосудов ног вызывала у артиста жуткие боли. Откладывать кардинальную операцию на стопах было уже невозможно. В ленинградской клинике Луспекаеву ампутировали пальцы ног, потом — одну стопу, другую... Наступили тяжелейшие, черные дни в жизни артиста. Боли стихали только под воздействием болеутоляющего препарата — пантапона.
     — Помнишь, Сфинкс спрашивал царя Эдипа, кто утром на четырех ногах, днем на двух, а вечером — на трех? — пытал Павел Луспекаев друга Олега Борисова. И тут же отвечал: — Это я. Когда был маленький — ходил на четвереньках, молодым и здоровым — бегал на двух, а теперь грозит мне палка или костыль, это и будет моя третья нога.
     Театр пришлось оставить. В трудовой книжке появилась запись: уволен в связи с переходом на инвалидность. Запертый в четырех стенах, Павел начал сочинять кинофильмы и записывать их на магнитофон. Сосед по лестничной площадке Олег Басилашвили вспоминал: “Я хохотал до слез, до колик от Пашиных пародий на американские боевики”. Луспекаев не знал языка американских ковбоев, тем не менее и благородный шериф, и гангстеры, и лирическая героиня изъяснялись в его звуковых фильмах на “английском языке”.
     Только окунувшись с головой в работу, Павел смог отказаться от приема наркотического лекарства. Режиссер и постановщик Владимир Мотыль пригласил Луспекаева на роль таможенника Верещагина. В фильме-сказании “Белое солнце пустыни” должен был появиться былинный герой: мужик сильный, спокойный, несуетливый.
     Специально для этой роли Павлу сшили сапоги со вкладышами, которые помогли ему, хотя и не в полной мере, заглушить боль при хождении.
     На съемках Павел подружился с Николаем Годовиковым, с которым когда-то снимался в фильме “Республика ШКИД”. Паренька, играющего Петруху, вдруг обвинили в воровстве и решили с ним расстаться. На сторону бывшего беспризорника встал Луспекаев. Стараниями Павла рыжий Колька стал жить отдельно от съемочной группы — в воинской казарме на ипподроме.
     Съемки проходили в Дагестане, под Махачкалой, и в пустыне возле города Байрам-Али в Туркмении. В конце съемочного дня Павел походкой вразвалочку шел с Николаем на берег Каспийского моря. Мальчишка под белым слепящим солнцем помогал Павлу снять сапоги, надеть на ноги мягкие борцовские ботинки с высокой шнуровкой, привязать к ногам изогнутые железные пластины. И тот с каскадером Александром Массарским заплывал брассом на 2—3 километра от берега. Иногда Павел шел в воду один, говорил: “Утону — вспоминайте!”.
     После съемок Луспекаев частенько заглядывал в местный ресторан. Среди завсегдатаев он был настоящим любимцем. Когда между горячими кавказскими парнями вспыхивала драка, Павел сгребал в охапку драчунов и разводил их в стороны. После очередного вмешательства один из горцев выхватил из кармана нож и полоснул по лицу артиста. Лезвие рассекло ему бровь, едва не повредив глаз. Когда-то в детстве в этот же глаз соседский мальчишка швырнул ему раскаленной кочергой... Гримеры на съемках постарались замазать рану, но кровь продолжала сочиться. Тогда режиссер Владимир Мотыль придумал новый эпизод в фильме: царского таможенника Верещагина должны легко ранить. Абдулла приказывал одному из своих людей: “Аристарх, договорись с таможней”, тот стреляет из пистолета, и осколок попадал Верещагину в бровь.
     В картине Луспекаева убеждали драться по-американски, по законам жанра. Но он отказался: “Играю я русского мужика Верещагина, “колотушки” у меня будь здоров, вот я ими и буду молотить...”
     Сначала роль царского таможенника Верещагина была несколько короче. Он должен был погибнуть за белой стеной — в былом форпосте державы, так и не вступив в схватку с басмачами. Однако режиссер Мотыль понял, в какую былинную фигуру превращается Верещагин в исполнении Луспекаева, и решил изменить финал.
     После выхода фильма на экраны страны Павла Луспекаева стали узнавать на улице. Тысячи мальчишек, как его герой — Верещагин, выбрали профессию таможенника.
     А Павлу становилось все хуже и хуже. Он выходил на улицу, опираясь на палку, которую считал своеобразным талисманом. Считал: она должна всегда быть при нем. “Если я потеряю свою “третью ногу”, обязательно умру”, — говорил он закадычному другу Евгению Веснику. За несколько месяцев до смерти кто-то из мальчишек в сквере незаметно стянул у Луспекаева его талисман.
     17 марта Павла не стало. Накануне он звонил Михаилу Казакову, с которым снимался в фильме “Вся королевская рать”, жаловался, что ему скучно, что он ждет не дождется завтрашнего дня, когда возобновятся съемки. Сообщил, что вчера к нему приезжали старые приятели из Еревана и они хорошо отметили их приезд. Через час Павлу в номер вызвали “скорую”. Врачи определили разрыв сердечной аорты. До дня его рождения оставалось три дня. Сорок три года Павлу Луспекаеву не исполнилось.
     Он торопился жить: много играл в театре, много пил, многих любил... Но никто не может назвать его праздным гулякой. Мало кто был так предан актерскому призванию, как Паша Луспекаев.
    



Партнеры