Скворушка

Геннадий ПЕРМИНОВ

3 мая 2017 в 15:15, просмотров: 894

Родился в Коми АССР. Работал в заполярном Норильске. В 1985 году переехал в Нижегородскую область. В смутные 90-ые трудился на стройках города Москвы. В 2006 году в результате производственной аварии потерял обе ноги. Публиковался в литературном альманахе «Лили Марлен». Лауреат литературной премии Мира в номинации «Проза».

Скворушка

В последний день старого года Колькина теща, высокая, жилистая и суровая Марья Ильинична, послала его на рынок за мясом.

Смотри, выбирай попостнее, а то притащишь одного сала, как в прошлый раз, наставляла она своего молодого и неопытного зятя. Колка стоял у двери уже одетый, с сумкой в руках и, ждал удобного момента, чтобы выскочить за дверь. Наконец теща закончила свой «инструктаж», еще раз придирчиво оглядела его и, кивнув головой – «иди, мол», пошла будить дочку. По пути в спальную продолжала думать о молодом зяте. Хороший парень достался ее Ленке. Смирный, работящий, не пьет, не курит. Один только изъянец маленький есть – жалостлив больно, всю больную, убогую скотину в дом тащит. За четыре месяца, что прожил он у них, почти все кошки и собаки с окрестных улиц перебывали у них во дворе. «Ну ничего, жалостливый, значит добрый», думала про себя Марья Ильинична.

Колька почти вприпрыжку бежал по улице. Было еще темно. Под ногами скрипел снежок, за ночь покрывший дорогу пуховым покрывалом. Щеки покалывал утренний морозец. «Хороший денек сегодня будет!» думал Колька, легкой рысцой забегая на гору, где раскинулся рынок.

Несмотря на темноту раннего декабрьского утра рынок уже шумел. Где-то слышался визг продаваемых поросят, усатые грузины гортанно предлагали заспанным еще горожанам румяные яблоки.

Хоть и любил Колька эту рыночную толчею, нравилось ему потолкаться в очередях, послушать, о чем народ говорит, но вспомнив суровую тещу и ее наказы, сделал непроницаемое лицо и пошагал к мясному павильону, из уже открытых дверей которого валил густой пар и в морозном воздухе плавал запах свежего мяса.

К своему немалому удивлению, Колька быстро купил отличной, по его мнению свинины и, с сознанием честно выполненного долга отправился к выходу с базара. На улице уже брезжил синеватый рассвет. Внезапно Колька почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. На него пристально смотрел мальчишка лет пятнадцати, который держал в руках клетку с какой-то птицей. Было в глазах мальчугана что-то такое, что Колька резко остановился и, немного подумав, направился к парнишке.

Голубей что ли продаешь? – весело спросил он у парня еще издали.

Каких голубей, скворца вот, просипел тот хриплым простуженным голосом, с трудом разжимая посиневшие губы.

Какого скворца – зимой? – удивился Колька.

Да осенью подобрал, видно от стаи отбился, крыло у него было повреждено, оживился мальчонка. – Может купишь? А то мамка с ним из дому выгоняет, пользы от него никакой говорит.

Ну и сколько ты просишь за него? – полюбопытствовал Колька.

Да сколько дашь, встрепенулся парень, протягивая ему клетку с нахохлившимся скворцом, который блестящими бусинками разглядывал то одного, то другого.

Вынув из кармана пятидесятирублевую купюру и горсть мелочи – сдачу от мяса, Колька протянул ее парню:

Хватит?

Тот утвердительно кивнул головой. Колька взял под мышку клетку с птицей и решительно направился к выходу.

Не поет он! – крикнул вдогонку парень, но Колька махнул рукой и прибавил шагу.

Когда он пришел домой, семья садилась завтракать. Колька проскользнул в боковую комнатушку, где жили они с женой, стараясь не попасться на глаза теще. Но разве что ускользнет от этого неусыпного стража дома! Неодобрительно покачав головой, она пробурчала себе под нос: «Не хватало еще птиц в доме!», но ругать Кольку не стала, чтобы не портить никому предновогоднего настроения.

Наконец наступил праздничный вечер. Шумно хлопала входная дверь, внося в комнату, где был накрыт огромный стол, и сверкала огнями разноцветная елка, веселые голоса гостей и клубы морозного воздуха. Когда все собрались, Марья Ильинична, принаряженная по случаю праздника, низко поклонилась и пропела радушным голосом:

Прошу за стол, дорогие гостюшки! Проводим старый год по обычаю чаркой полной, да песней веселой.

По традиции должен был сказать слово самый старый член их семьи. А это был старик Митрофан, 80-летний крепкий дед, с румяными щеками. Он почувствовал всю важность и ответственность момента, встал, откашлялся и только было открыл рот, как вдруг из спальни, где жили Колька с Ленкой, раздалась переливчатая трель. Дед Митрофан замер с раскрытым ртом, а Колька, опрокинув стул, бросился в спаленку и вынес оттуда клетку со скворушкой. То не сидел угрюмо в углу, как когда Колька принес его, а прыгал по жердочке, которая была протянута в клетке.

Поставив скворца на телевизор, Колька снова сел за стол. В это время послышался шум и раздался первый удар Кремлевских курантов. Дядя Матвей резко выбил пробку из бутылки шампанского. Все стали поздравлять друг друга, целоваться, а скворушка еще раз встрепенулся, расправил перышки и вдруг… Запел! Били куранты и, словно подпевая им пел скворец. Все восторженно смотрели на него, а он старался еще больше, горлышко его вибрировало под звонкими трелями, грудка переливалась синелиловыми волнами, а в черных глазках отражались огни новогодней елки, счастливое лицо Кольки и плачущее от радости и нежности к этой маленькой, черной пичуге, обычно суровое лицо Марьи Ильиничны.

 

КЛЮЧИКИ

 

Мои предки, а в частности бабушка, которую я помню очень хорошо, всю свою сознательную жизнь прожила в маленькой деревушке, с ласково-звенящим названием – Ключики. А чуть подальше и немного побольше – Ключи, с восьмиклассной школой и клубом, а еще дальше – райцентр Ключищи.

В моем детском воображении, в Ключиках, волшебные кузнецыгномики ковали маленькие ключи, в Ключах – естественно побольше, а уж в Ключищах… Мне даже страшно было представить, какие огромные ключи делали там кузнецывеликаны. Ну, это было в детстве, а сейчас…

В Ключиках я был только два раза, первый, в семилетнем возрасте, перед школой. Сначала мы тряслись по ухабистому проселку в пропыленном автобусе, затем – долго ехали по заросшей просеке на телеге, которую уныло тащила вислоухая лошаденка.

Из жилых, дом бабушки в деревне остался один. По обе стороны бывшей улицы – заросшие бурьяном сады и холмики фундаментов, заполоненные крапивой и иван-чаем.

А свет обрезали, как объединять нас стали, тяжело вздыхала бабка Марья, гладя меня по голове натруженной ладонью.

Как Ваньки не стало, так и нету у меня заступы. Кто хошь, тот и обижает, жаловалась она дочери, моей матери. – Уже и директор совхозу приезжал, грозился. Не уедешь, говорит, по хорошему, увезем по-плохому. А куда ж я от Ванькиной памяти денусь, и она поблекшими губами целовала вырубленную топором на первом венце избы, надпись:

«Перминов Иван. 24. 06. 1941.»

Как ушел, только одно письмо от него и получила. Потом – похоронка пришла. Но я ведь все равно жду. Вдруг приедет, а тут нету никого, из выцветших глаз старушки струились слезы, стекая по скорбно-поджатым уголкам губ.

  Я, как и всякий нормальный ребенок, воспитанный на коммунистической идеологии того времени, считал, что у меня самое счастливое детство в мире. Но что такое настоящее счастье, я понял только здесь, в Ключиках…

  По утрам, просыпаясь от ласково-щекочущих лучей июльского солнца, я спешил помогать бабушке, косившей траву для своей козы Маньки, которая вопреки общепринятому мнению о зловредности этих животных, была добродушным и крайне ленивым существом.

  Старушка косила маленькой косой, со смешным названием «горбуша».

Бабушка, а почему горбуша? – прячась от палящих лучей в тени развесистого дуба интересовался я.

Так она такая же маленькая и горбатая, как и ее хозяйка! – весело отшучивалась бабка.

  Во второй половине дня, когда жара начинала идти на убыль, мы перетаскивали высохшее сено на сеновал, и я выбирал из дурманящего разнотравья полузасохшие, а оттого еще более вкусные, ягоды крупной земляники.

  А вечером, мы с бабушкой шли на речку Переходницу, заросшую по берегам непролазным тальником и изумрудной осокой, белоснежными корешками которой я любил лакомиться. Речка полностью оправдывала свое название, потому что в любом месте ее можно было перейти вброд. Непуганые, толстые пескари, лениво шевеля плавниками, нехотя тыкались  мне в босые ноги, приятно щекоча их и я, весело смеясь, руками выбрасывал их в прибрежную траву. Затем, смыв с себя дневной пот и сенную труху, мы не спеша шли домой.

Пришли, работнички! – встречала нас моя мама и доставала из русской печки чугунок с картошкой, запеченной в козьем молоке. Вкуснотища! Обязательно попробуйте и обязательно из русской печи!

  Но хорошему всегда быстро приходит конец. Мы уехали к себе, в Коми АССР, а осенью бабкин дом сожгли…

  Я в ту пору был слишком мал и не мог в полной мере ощутить остроту произошедшей трагедии, но когда я подрос, мама мне все рассказала.

  Прошел месяц после нашего отъезда.  К бабке  приехала погостить ее старшая дочь и моя тетка, а заодно и помочь выкопать картошку.

  Две женщины, намучавшись за день на картофельном наделе крепко спали, когда вспыхнул сеновал, а затем огонь перекинулся на дом, который сразу полыхнул факелом. Проснувшись от истошного блеяния Маньки, они успели выскочить и теперь, молча  смотрели на всепоглощающий огонь, успев прихватить лишь коекакую одежонку.

Мама, ты куда! – закричала тетя Нюра, сквозь пелену слез заметив, что мать бросилась обратно к дому. Но та махнула рукой и,  натянув на голову платок, скрылась в задымленных сенях. Обезумевшая от ужаса женщина, прижала к себе не менее испуганную козу, со страхом смотря на огненную могилу матери.

Мама, ну зачем ты? Зачем тебе эти иконы? – пересохшими губами шептала она, зная, что ничего ценного в доме нет.

Ну, ты что, Нюрашка, ай испужалась? – тетя Нюра вздрогнула и резко обернулась, а притихшая Манька резво прыгнула в сторону. Сзади, в двух шагах, стояла Марья Петровна и умиротворенно улыбаясь, протягивала дочери серый квадратик бумаги с обожженными краями.

Похоронка ведь это на Ваньку, на отца твоего. Единственное, что у меня от дома осталось, да еще коза вот, и она, уткнувшись лицом в закопченный бок Маньки, горько заплакала.

  Пожар затихал, а вместе с ним затихал тусклый рассвет, предвещавший дождливый день. Две женщины сидели тесно прижавшись друг к другу, и тоскливо смотрели, как коза деловито лазит по дымящемуся еще пепелищу, с хрустом разгрызая самые аппетитные, по ее мнению головешки и блаженно жмуря при этом глаза.

Ой, батюшки, а картошка то ведь сгорела вся! – вскочила бабушка и всплеснув руками, рассмеялась. – Как жить-то я теперь буду? – жалобно протянула она и снова зарыдала.

Ничего, мам, проживем, тетя Нюра прижала старушку к себе, чувствуя, как с другой стороны в ее ногу ткнулась коза.

Проживем, успокоила она и козу и они втроем, потихоньку пошли прочь от пожарища.

                                                                                                                                                                                  

  Лет через двадцать я приезжал в Ключики и был приятно поражен поразительным переменам, которые произошли на моей малой исторической родине. На речке Переходнице местные предприниматели установили дамбу-запруду, а в образовавшемся затоне разводят карпа. Возводятся белоснежные корпуса современного животноводческого комплекса и, что самое главное – в Ключики потянулась молодежь. По обеим сторонам заросшей деревенской дороги строят небольшие, на две семьи, коттеджи, в скором времени собираются открывать школу…. Так что, не так уж все и плохо у нас в России. А?

 



    Партнеры