на раз-два-три

Алекс ТРУДЛЕР

5 июля 2016 в 16:16, просмотров: 3145

Израиль. Беер-Шева. 40 лет. Эмигрировал в Израиль в середине 90-х. Лауреат фестиваля "Дорога к Храму" 2014 в Иерусалиме и фестиваля "Арфа Давида" 2015 в Назарете. Финалист конкурса "Русской рифмы победный калибр" альманаха "45 параллель", финалист конкурса "Эмигрантская лира" 2015. Редактор интернет-журнала "Буквица".

на раз-два-три

“на людях господь нелюдим

вечная жизнь

 

посреди одичавшей евразии
я ношу расстоянья в груди
эк меня пустотой угораздило
не судим не судись не суди

даль неверными полнится криками
для крещенья узка иордань
правда око за око навыкате
а как выкатит выколи глянь

рубят головы мирные граждане
чтобы дважды не чистить ножей
будут чистые их выгораживать
им бы кожи нарезать свежей

новобранцы призыва любовного
вяжут песню на горле как жгут
по углам развелись уголовники
и от запаха серного мрут

берегись миротворцев пожалуют
на разрытую землю любви
заходи на свечу запоздалую
и цветок у дороги сорви

кинь под ноги что пахнут могилами
в тёплый саван от зла завернись
рвёт рубаху прощается с милыми
непутёвая вечная жизнь

 

 

на раз-два-три

 

на чёрные веки последних стихов
из печки садится зола.
она пробуждает слепых стариков,
чья повесть, как сажа бела.

шатаясь и шаркая выйдут на свет,
где шамкая и не стыдясь
читают про небо, которого нет,
про землю, которая грязь.

читают про смерть в окаянные дни,
про бедность и каторжный труд,
про то, что с рожденья не помнят они,
зачем их по строчке ведут.

про то, что на людях господь нелюдим,
не ходит на исповедь в дом,
про то, что забыты по старости им
стоящие там - за постом.

про то, что устали писать по воде,
предчувствуя выход в тираж,
из века прошедшего в нынешний, где
отчётливей: "отче, ты - наш".

лениво вращает вода жернова,
на старцев ворчит колесо.
собака не лает - ушёл караван.
стихи догорают - и всё.

 

 

болиголов

 

малый цветок удачи
выброшен на асфальт.
"что тебе нужно, старче?" -
рыбки в окно стучат.

дом на чернильных ножках
кляксой ушёл на дно.
небо над ним по крошкам
птица клюёт смешно.

в белом плаще с подбоем
ловит слова туман,
пахнет туман левкоем,
выданным за тимьян.

редкие вспышки ветра
в тысяче долгих миль,
в тысяче километров
пряно цветёт ваниль.

сквозь череду черёмух,
в дымке ночных костров
лечит мою саркому
кроткий болиголов.

 

 

Веласкес

 

Привычно почернел до темноты
дождливый день, бегущий краем моря.
Признание украсило холсты
Веласкеса, который также чёрен.

Всё так же глух старик ко тьме времён,
подслеповат прищур севильской ночи,
картинный вздох в пространство устремлён -
к прелестнейшей из королевских дочек.

На затемнённый зеркалом портрет
Венеры, что изогнута как рыба,
не падает укрытый тенью свет
от зрительских насмешливых улыбок.

Рябые мойры полотно плетут,
черня в ковре условности приличий,
метаморфозы рушатся, но труд
художника пугающе трагичен.

Сильней инстинкт изгнания раба
из гения, когда, надрезав кожу,
тот просит у бессмертия: "Избавь", -
и заточённый в рамки шепчет: "Боже".

А в темноте (с оглядкою на сон)
рыдает дождь, больной испанским гриппом.
Веласкес умирает за поклон
очередному глупому Филиппу.

 

 

на дудочке

 

ты дождись, пока отзвучат слова,
заиграй на дудочке деревянной.
голоса притихнут - на раз. на два -
замолчат держатели предсказаний.

а на три - становится веселей:
замирают дети от звуков громких,
ведь неунывающий бармалей
убивает движущихся в потёмках.

он экстравагантен, как никогда,
выдаёт коленца с ядрёной злобой.
облади (вчерашняя) облада -
свистопляска жизни на крышке гроба.

ты уже не в силах умерить прыть,
по скелетам скачущего, злодея.
только бы на дудочке в небо взмыть,
от необратимости цепенея!

 

 

из памяти

 

из памяти черпаю что-то совсем по крупицам
родных узнавая забытых за новым героем
и хочется снова по пыльным чуланам возиться
искать и делиться замерзшим от времени горем
завязывать петли узлы заплетать мимоходом
неправильный прикус скрывая духовною скрепой
и чувствовать частью себя подменяя народом
волшебно смешно безрассудно безумно нелепо

 

 

В кофейне

 

В светлый день народного волненья,
наплевав на преданность делам,
я зачем-то плаваю в кофейне
с головокруженьем пополам.

У природы нюх к весне утерян:
в барабаны бьёт, зовёт в поход.
За окошком брешет сивый мерин,
что шальная пуля пронесёт.

Подгоняя ветер бравым свистом,
подобрее травы подобрав,
прожигают жизнь постмодернисты
под шумы весёлые дубрав.

Лишь несчастный дух Шалтай-Болтая
вдаль бежит слезою по щеке,
потому что в небо уплывает
отраженье прошлого в реке -

отраженье женщины красивой,
что ценить умела красоту,
принимая линию курсива
за харизматичную черту.

-------------------

...а под вечер мысли о свободе
и отчасти выпитой весне
расцветали в русском переводе
непреложной истины в вине.

 

 

Жук

 

Старый мир укутал пледом
ноги сонного огня.
за настырным короедом
поползём, судьбу кляня,
что заставила в притихшем
колыхании стекла
разбавлять цитаты Ницше,
напиваясь добела.

Пить с устатку и не евши,
потому, что шепчет грусть:
путник, в пламени сгоревший,
сможет небо зачерпнуть
и взлететь над косогором,
руки в крылья распластав.
То ли грусть берёт измором,
то ли выдумщик не прав.

В клочья порвана рубаха
износившихся чатлан -
нет причудливее страха,
чем обида за стакан,
что стоит пустой и дикий
на краю святой земли,
где по глупости великой
реки мёдом протекли.

Новый мир в затылок дышит,
перегаром путь мостит,
неприметный третий лишний
нам мигает из-под плит.
Это - жук, бродяга ушлый,
что пролез под сквозняком
в час, когда больные души
шли за Богом босиком.

 

 



    Партнеры