Домовой

Марат БАСКИН

18 апреля 2017 в 12:28, просмотров: 1152

Родился в 1946 году в  поселке Краснополье, в Беларуси. Сейчас живет в Нью-Йорке. По первой профессии инженер. Пишет повести и рассказы о Краснополье и краснопольцах. Повести и рассказы печатались в журналах Неман, Крещатик, Мишпоха, в русскоязычных еженедельниках США, Израиля, Беларуси.

Домовой

Я ўжо даўно не веру цішыні – 
о як яна аб сэрца кіпці вострыць!

Хейдарова Людмила

                                                                                                                                                            Шрейтеле по-идиш  домовой, добрый  гномик из бабушкиных сказок.  Так звала своего сыночка Ицика тетя Гута.  Это имя прилипла к нему, срослось с ним и по- иному его никто не называл дома. Ицик и в правду был похож на домового: маленький, горбатенький с большими круглыми глазами и удивительно добрым взглядом.   Второго такого добряка в Краснополье невозможно было найти.  Как говорил его папа дядя Лейзер, Шрейтеле не обидит даже муху.

-С одной стороны это хорошо,- говорил Лейзер, с любовью глядя на  сына,- а с другой плохо.   Людям от этого хорошо, а  тебе самому будет не очень. Как говорят у нас,  добрую лошадку в две телеги запрягают.

-Вос ду зогст, Лейзер!? (Что ты говоришь, Лейзер?! – идиш) – возражала Гута. -  У кого рука подымется обидеть нашего Шрейтела. Я такого газлуна (злодея - идиш) не знаю!

-Жизнь большая,- вздыхал Лейзер,- всякое в ней встречается.  Мало ли мы в жизни всякого навидались?

                И по правде жизнь была у них нелегкая: всякого навидались... 

Поженились Лейзер с Гутой перед самой войной, не успели  налюбится, как  повела их война по своим ухабистым дорогам: Лейзера  забрали на фронт  в первые дни войны, а Гута, успевшая  сказать Лейзеру в ночь перед отправкой, что ждет ребенка, ушла из Краснополья перед самым приходом немцев вместе с  последними  краснопольскими евреями.  В  Кричеве каким-то чудом успела она на последний поезд, через каких-то полчаса станцию уже заняли немцы, и в течение полугода, двигаясь то поездом, то подводой, то пешком добралась до станции Джонкой,  в Саратовской области, и осталась там, в поселке Мариенталь  в местном колхозе, всего за несколько километров от линии фронта.  Дальше бежать у нее уже не было сил. В Мариентале раньше жили немцы с Поволжья, и сейчас их дома сиротливо пустовали.  В них и поселили беженцев.  Там, в Мариентале, родилась у Гуты  девочка, которую она назвала в честь Лейзеровой бабушки Златы-Енты Златой.  Родила Злату Гута прямо на работе, на колхозном поле.  На том же поле родился и Ицик у беженки из-под Гродно Ханы.  Краснопольских в колхозе собралась несколько семей, а Хана со своего местечка была одна.  Держалась она особняком, никому в друзья не напрашивалась, да и сама  не давалась дружить.  До рождения детей Гута с Ханой почти не общались, изредка перебрасывались двумя-тремя словами и всё, а дети сблизили их, то одна посидит с двумя, то другая.  А там слово за слово, и не то что подругами стали, а просто вдвоем с детьми им было легче.  Гута, часто рассказывала  Хане о Лейзере,  а  Хана об отце Ицика никогда ничего не говорила.  А  когда Гута однажды спросила её об этом, Хана тяжело вздохнула и пропела белорусскую припевку, которую Гута слышала и в Краснополье:

-Нагуляла я сыночка сваяго

                Ад паночка,  что прыехау

                На  гулянку у сяло...

                Ой, ды была нам тады весяло!- и больше не добавила к этому ни слова. 

И Гута её больше об этом не спрашивала.

                Гута чувствовала, что её разговоры о Лейзере не очень приятны Хане, но не говорить о Лейзере она не могла, так как  вестей от него не было, то ли почта затерялась, то ли было что такое, о чём страшно подумать, и  от этого Гута плакала по ночам, а днем со всеми  говорила о Лейзере, успокаивая себя...  А дети подрастали. 

И где-то во вторую осень войны, когда неожиданно поля разродились большим урожаем, как часто бывает в пору лихолетья, на колхозных полях  просто стало не хватать рук.  Бригадиры  стали ругаться, пытаясь хоть криком взбодрить обессиленных женщин. Работали от темна  до темна, и  весь день дети оставались одни.  В это время и случилось с Ициком беда.  Гулял он со Златкой во дворе, возле заброшенного  погреба, в котором, кроме паутины да старых запахов  ничего давно не было, но именно  этот сладкий запах, хранившихся  когда-то запасов, поманил голодных детей, в надежде отыскать  что-нибудь съестное.  В погреб вела крутая  поломанная лестница.  Ицик как-то спустился по ней, а Златка, ступив на первую ступеньку, не удержалась и покатилась  вниз.  И тогда  полуторагодовалый Ицик подставил внизу ручки и удержал её от удара,  сам упав спиной на металлический обруч от бочки.  Златка  отделалась синяком, а у Ицика стал расти горб.  Да беда не ходит одна.  В эту же осень Хана порезалась серпом, подрезая ботву, получила заражение крови, и остался Ицик один.  Без родителей, без адреса: даже название местечка,  откуда приехала Хана никто в колхозе  толком не знал.  Из-под Гродно, где-то в Западной Беларуси, да и весь адрес.  Решили его оформить в детдом, в Саратов, а до того оставили на  время у Гуты.  Только когда пришли за ним,  уцепился он за гутину юбку и посмотрел такими печальными глазами на Гуту, что сердце её защемило, и  она не отдала его, оставила у себя.  Надо сказать, что решение это далось ей нелегко: у самой ребенок на руках, кормить нечем, и от Лейзера вестей нет, и будут ли,  но когда она решилась, у неё вдруг стало легко на душе, как будто от Лейзера весточку получила.  И надо же было такому случиться, что в этот же день  Марьяся,  соседка Гуты ещё по Краснополью, получила от своего Ноника письмо с фронта, и написал он в том письме, что встретил Лейзера  под Вислой.   Жив, здоров, сержанта получил, о Гуте беспокоится.   Вот тогда впервые и назвала Ицика Гута  Шрейтелем.

-Шрейтеле кам цу мир,- сказала она Марьясе, услышав от неё весточку о Лейзере.- Ит из Готуню гебрахт хим цу мир! ( Бог  мне Шрейтеле дал: он и Златочку мою спас, он и  весточке от Лейзера помог дойти. – идиш)

                А и вправду, как поселился у неё в доме Шрейтеле, начала жизнь налаживаться.   Начали письма и от самого Лейзера приходить, добрые вести с фронтов пошли, не успели оглянуться, как услышали, что Краснополье освобождено, возвращаться можно...  В первом письме Лейзеру написала  Гута всё про Ицика, и ответил он по-солдатски: хватит каши в моем котелке для всех!

Вернулась Гута  в Краснополье одной из первых.  Там и Лейзер вернулся с войны.    И пошла у них обычная  тихая местечковая жизнь: детей растить, огороды садить...

Чужие дети быстрей растут, свои -  медленнее.  Но пришло время, и Злата выросла, и Шрейтеле на ноги стал.   Злата после школы три раза поступала в Минский медицинский, а на четвертый раз поехала в Новосибирск, где, как говорили в Краснополье,  легче поступать евреям.  И поступила. На последнем курсе вышла замуж за сокурсника, еврейского парня из  Чернигова. На свадьбу от всей семьи ездил Шрейтеле, и как он всем признавался, счастливее его в те дни никого не было.  

- Вы бы видели, в какую семью попала наша Злата,- радовался он за сестру. - Врач на враче и врача погоняет. Даже их прадедушка был  доктором в Киеве!?  А в Чернигове их знают в каждом доме!  А Чернигов это вам не Краснополье.  Артура папа сказал, что после института найдет им  работу в Чернигове. И будет наша Злата городская.

- Твои слова и Богу в уши,- радовалась Гута, по десять раз прослушивая рассказ Шрейтеле.  

                Шрейтеле тоже мечтал  стать врачом, но не вышло: сначала не поехал поступать, потому что знал, что в семье каждый рубль на учете, двоих учить не смогут, решил подождать пока Злата кончит, а для стажа устроился медбратом в районной поликлинике, а потом, когда Злата кончила, не до учебы стало: Лейзер  тяжело заболел, у Гуты ноги  отнялись, не дом стал, а больница  с личным медбратом, как шутил Шрейтеле.   

-Слава Богу,- говорил он, если ему сочувствовали, - лишь бы не хуже было! Есть, кому за папой присмотреть, есть, кому маму успокоить и есть немножко денег, что бы Злате помочь. Что ещё бедному еврею надо?!

-Зуналэ,-   сквозь слезы говорил Лейзер, глядя на сына,- рано я на твои плечи свои заботы положил. Ой, рано...

-Вос ду зогст, татэ! (Что ты говоришь, папа, какие заботы?! - Идиш) – отшучивался Шрейтеле.- Мои плечи и не то выдержат, и не забывай, что у меня еще есть горб, на который грузить и грузить можно! Верблюды благодаря горбу могут жить даже в пустыне.  А мы, слава Богу, живем от пустыни далеко...     Главное вас на ноги поставить, а там и за свои дела примусь...

Но до своих дел время не дошло: через каких-то полгода ушел в мир иной Лейзер, а там краснопольские евреи стали уезжать в Америку и тут уже стало не до учебы: для чего учится, если все на чемоданах сидят.

Первой уехала в Америку Злата с мужем.  Уехали они с большой мужевой мишпохой  и   через полгода  сдали экзамены на врачей и ещё через год  открыли свой офис  в Бруклине, потом в Нью-Джерси, потом купили дом в Статен-Айленде.               

Когда  Злата прислала маме вырезку из газеты с рекламой их офиса, Гута показывала ее, чуть ли не каждому:

- Вы только посмотрите, кем там стали мои детки?  Лучшие врачи в Нью-Йорке!  Как Матусевич в Краснополье!

Каждое письмо Златы Гута  заставляла Шрейтеле перечитывать вслух  бесконечное количество раз и он, чувствуя, какую радость приносят маме эти чтения,  читал и перечитывал эти письма по первой маминой просьбе... Ему самому тоже нравилось перечитывать эти письма и радоваться за Злату, но напоминание в каждом письме, что бы он, Шрейтеле, берег маму, удивляла его, ведь  он и так  все делал для мамы. Он хотел об этом спросить Злату в письме, но не решился.  Оставил  на потом, в Нью-Йорке спрошу, когда переедем, но и в Нью-Йорке не спросил, боясь обидеть Злату.

За неделю до их приезда, Злата сняла им студию в Бруклине, на Ошен Парквей, так что сразу  по приезду, один день, переночевав у Златы, они смогли въехать в  новую квартиру.  Злата  кое-что отдала им  из своей мебели, кое-что купила, и в их маленькой студии стало тесно, как в мебельном магазине.  Так как  в посольстве посчитали, что они едут к богатым родственникам, пособий они никаких  на первых порах не получили и Злата устроила Шрейтеле к  своим друзьям  в медицинский офис медбратом буквально на следующий день после приезда.  И Гута, и Шрейтеле были на седьмом небе от радости по поводу этого, ибо еще в Краснополье наслышались о трудностях с работой в Нью-Йорке, и  боялись, что им придется, как говорила Гута, сесть на шею Злате. Из-за этого даже пришлось долго уговаривать Гуту ехать в Америку.

-Слава Богу, Шрейтеле,- обрадовалась она устройству сына, - что мы ни кому не в тяжесть теперь. 

- Что ты говоришь, мама,- возмутилась Злата, услышав это,- кому ты в тяжесть?!  Здесь ты можешь жить, как в Краснополье секретарь райкома!  Если вам  будет не хватать я  дам!  Ты у меня, мама, будешь ходить, как жена председателя райпотребсоюза!- добавила она и в подтверждение своих слов на завтра  подарила маме  дубленку, которую Гута в жизни не  то что не носила, но и не видела.

Появлялась Злата  у мамы не часто, но звонила  каждый день, и Гута не засыпала, не поговорив с дочкой.  На праздники Злата всегда приходила к ним с Артуром и дарила маме  что-нибудь из одежды, всегда  что-то дорогое и модное, в котором смело можно выезжать на балы, как шутил Шрейтеле.   Гута эти вещи  не носила, но гордо показывала их соседкам, рассказывая о дочке. Шрейтелу Злата звонила только тогда, когда прихварывала мама, и разговор  шел только о маминой болезни...  О Шрейтеле ни когда Гута со Златой не говорили: у Шрейтеле все всегда было в норме, если считать нормой одинокую жизнь. Как говорил сам Шрейтеле, я как Ленин, есть, был, буду...

Жизнь шла у него в Нью-Йорке, как в Краснополье: приходя с работы, он выводил маму на улицу подышать свежим воздухом и поговорить с соседками, потом они ужинали с мамой, потом мама дремала у телевизора, а он читал книжки, потом готовил на завтра еду, потом ложился спать, и так шло изо дня в день, и может быть продолжалась бы так  еще очень долго, если бы неожиданно для всех Шрейтеле  не влюбился и  не просто влюбился, а  взаимно.

Первые изменения в его жизни заметила Гута:  Шрейтеле стал приносить с работы  разные вкуснятины, и все они были почему-то из репертуара грузинской кухни.

-Мамалэ, попробуй,- угощал  Шрейтеле маму,- эти хачапури  прямо тают во рту.  Они еще горячие.

-Кто это тебе горячие  принес?- удивлялась Гута.

-У нас  работает одна девочка с Грузии Нанико,- безразличным  голосом отвечал Шрейтеле и тут же добавлял,- она всех угощает.

А потом он  появился с аппетитно пахнущим шашлыком...

-Это не просто  шашлык,- объяснял он маме,- а  мцвади.  Он делается из бычьего мяса.  Нанико обещала меня научить его делать.  Как говорил наш папа, мясо готовить мужская работа.

-Эта девочка только тебе принесла шашлык или всем?- подозрительно спросила Гута.

-Всем,- быстро ответил Шрейтеле и уткнулся в книгу, всем видом показывая, что не желает продолжать на эту тему разговор...

-Хорошая девочка,- сказала Гута и вздохнула: поверить в то, что кто-то влюбился в Шрейтелу, она не могла.

А Шрейтеле, заметив подозрение мамы, перестал носить с работы кушанья, но сам стал готовить грузинские блюда, чем еще больше удивил Гуту.  И она своим удивлением поделилась по секрету со Златой.  И уже через несколько дней Злата знала все о Нанико.  И при первом удобном случае, когда Шрейтеле заехал к ней за лекарствами для мамы, заговорила с ним о ней.

-Шрейтеле,- сказала Злата,- она же глухонемая.

-А я горбатый,- сказал Шрейтеле.

-И мама у неё глухонемая,- сказала Злата,- она живет с ней и, конечно,  её не оставит одну.

-Ну и что?- сказал Шрейтеле.- Будем жить вместе.  Маме будет веселее.

-Что ты говоришь!- взорвалась Злата.- Как с ними будет разговаривать наша мама?! Ты представляешь, как её это травмирует! И вообще у грузинских евреев другие обычаи. Я не представляю, что будет с мамой!  А ты представляешь? 

-Так что делать?  Может мама поживет у тебя?- осторожно спросил Шрейтеле.

-Это невозможно,- сказала  Злата.- После работы  Артуру надо отдохнуть, он же хирург: я даже не включаю телевизор! А ты знаешь, что наша мама не может без телевизора!

-Так как мне быть?- спросил Шрейтеле.

-Думай,- сказала Злата и добавила. - Мама всю жизнь отдала нам.  Ты должен это понять, Шрейтеле.  И, вообще, я не советовала бы тебе жениться на глухонемой.  Дети, как правило, у глухонемых, тоже глухонемые.  Я говорю тебе это, как врач.  Я  думаю не только о маме, но и о тебе, Шрейтеле.  Ты меня понял?

-Я понял,- сказал Ицик и тихо добавил,- только, пожалуйста, Злата, не называй меня  больше Шрейтелем.  Это имя мне больше не подходит!  Шрейтеле приносит добро ВСЕМ! Всем,- повторил он и добавил.-  Маме...  Тебе... Нанико...  А я не Шрейтеле, я – Ицик. Просто Ицик.

-Я тебя не понимаю,-  сказала Злата.

Ицик ничего  ей не ответил, только еще больше сгорбился, повернулся и молча, ушел...

Он не женился  на Нанико, и жизнь его  вернулась на привычную колею.  Работа. Прогулка с мамой. Чтение книг.  Возня на кухне. Единственное, что изменилось в его жизни это то, что   он cтал часто готовить грузинские блюда и никому никогда  больше не позволял называть себя Домовым. Ни сестре, ни маме. 

 



    Партнеры