Шесть секунд

Илона МУРАВСКИЕНЕ

12 мая 2017 в 15:03, просмотров: 583

Прозаик, переводчик, филолог. Живет в Вильнюсе. Закончила факультет славистики. Призер первого Открытого чемпионата по литературе в номинации «Проза».

Шесть секунд

 

Время остановилось. Насколько?

На час или два?

Возможно, всего лишь на шесть секунд.

Но тебе, конечно же, хотелось бы, чтоб навсегда, я знаю.

Потому что, когда приходит весна, время бежит не по дням и не по часам, а по минутам и секундам. Невозможно поймать его, удержать, уловить край пышного зеленого платья, потому что оно уже больше не останавливается у ларьков, чтобы купить сигарет. Чтобы, пряча огонек в ладонях, на мгновение оступиться и сделать что-то не так. Почувствовать, как что-то важное растекается в нем, скользит по венам, останавливается где-то у сердца, плачет неслышно, отступает , шагает молча, стонет бесшумно. Кажется, даже вздыхает.

Потому что шесть секунд- это время полета пули.

Успеет или не успеет?

Вжав голову в плечи, бежать по площади, не оглядываться. И даже не бояться, что пуля догонит. Толкнет куда-то в затылок, в плечо, под лопатку, и ты, повернув ко мне осунувшееся лицо, охнешь, просыпаясь.

– Доброе утро, герой! – встречу тебя с улыбкой.

И солнце вспыхнет на небе красной точкой.

Утонет в белых ладонях ползущих облаков. Вздрогнет на секунду в одну из шести̶ распахнется прямо навстречу пуле- упадет куда -то ( в пух и в прах), откинется на подушки, проваливаясь в холод и темень. Завяжет узелок на память, чтоб не забыть, запомнить именно таким и такой.

– Ведь это всего лишь сон, да? – глянешь , чуть прикрыв ресницы. – Ведь пуля-дура, правда?

– Конечно, - пожму плечами.

Вдохну ветер через открытую форточку.

А пуля нырнет под кожу и, запыхавшись, выудит из кармана приговор. Развернет белую бумагу с печатью, высморкается в длинный рукав рубашки, ( фи!) и хрипло выговорит в рупор:

– Бедняга! Он так и не понял, что умер. И зачем ему университеты ? Ведь это же так просто взять и сдохнуть. Главное, не оставлять долгов и детей-сирот. Долги обязательно повесят на родственников, а детей растолкают по приютам, как котят. У каждого свое хобби, разве неправда? И лучше учиться стрелять по бутылкам. Так будет надежней.

Усмехнется, снимет, наконец, рубашку, останется в одной майке, смахнет длинную косую челку.

– И кто тут дура, а? Лучше свари кофе, а то я замерзла. Слишком долго летела, забила легкие гарью. Теперь практически нечем дышать.

Она усядется прямо под сердцем, поморщится, закурит сигару, придвинет пепельницу. Обернется на меня, усмехнется, качнет ногой в лакированной туфельке. Выплюнет сгусток крови.

Грязные ручьи подтаявшего снега подступят прямо к ногам. Она подожмет ноги, зажмурится.

– А как хотелось бы поехать к морю – скажет, не оглядываясь. – Загорать где-нибудь в Ницце на пляже. А тут всего лишь шесть секунд на разговор с Богом.

Когда набухшие почки вербы царапают стекло.

Отодвигаю вазу, сажусь напротив, подпираю голову кулаками, смотрю, не мигая, даже улыбаюсь глупо.

– Весна, а в колодце замерзла вода – выговорю ей прямо в губы. – Что делать? Мы хотели построить замок, а выстроили обычный сортир. Но даже туда по утрам очередь.

И она неожиданно засмеется. Захохочет противно, тонко, повизгивая, давясь дымом, разбрызгивая кровавую слюну. Откинется на спинку кресла, обхватит живот руками, из глаз потекут слезы.

Она сойдет с места, и сердце , вздохнув, забьется, я услышу, как где-то в настенных часах отзовется его стук – тик-так.

Слишком громко.

Но она не услышит, я тихонько закрою ей глаза руками и увижу тебя.

На шесть секунд.

Я успею.

Я смогу.

– Главное, не умирай, ладно? Перетерпи.

Я буду носить тебе в больницу апельсины и дамские романы в мягких переплетах. Буду варить бульоны и жарить котлеты. А однажды, принесу птицу. Самого обычного Феникса.

Ты станешь держать его на подоконнике в клетке, и он будет петь тебе песни. И кормить ты его будешь хлебом. Будешь оставлять кусочек от обеда, крошить на блюдце и бережно вкладывать в клюв.

– Ты не умрешь, правда?

Ведь шесть секунд разбухнут от горячего воздуха. Выпрыгнут из легких, пройдутся по комнате, ( нет, не успеют!), зажмут уши от колокольного звона Святой Анны.

Город.

Солнце вспыхнет от яркого света электрических лампочек. Оно будет вскрикивать, как от боли, будет стонать долго и протяжно. На ходу вливаясь в обнаженное тело, как будто лезвием по коже.

География тела.

Останавливаясь на диагоналях души, вспоров иглой вену до самого конца, впрыскивая в темную глубь эфирную жидкость. Идти по запаху тела.

Ведь я знаю тебя наизусть.

Тяжело охая, расстегивая джинсы, пуговицы, какие- то замки, ремешки и крючки, разрывая нерв- по очереди каждую ниточку.

– Неправда.

Не разжав пальцы, вдыхать запахи и звуки.

– Ведь ты не напишешь об этом, правда? – почти спрашиваешь.

– Конечно.

И улыбаюсь, прячусь в раковину не равновесия, отыскивая убежище среди громоздких метафор.

Шесть секунд.

Я успеваю.

 

И читаю на ночь Библию, учу наизусть заповеди, замечая, как у самых ног расступается море, уходит и тает, оставляя лишь шипящий песок у самых ступней.

– Не умирай только, ладно?

Конечно, но провожаю до самых ворот с оркестром. Сгорбившись, сижу под тяжелым платком, курю до бесконечности, глотаю дым и кофе.

– Это же любовь просто..!

Такая бессердечная, структурально озабоченная композиционным фоном. Мне незачем верить в Бога, насильно встав на колени в тесной деревянной каморке, даже не различая за шторой лица священника.

– Niech będzie pochwalony Jezus Chrystus …* 

 

Пойду по талому снегу.

И мрачная фигура монаха встретит меня у Святых ворот. Он звякнет ключами на поясе, поманит пальцем, прошепчет в самое ухо:

– А в рай не хочешь? Там ангелы поют песни, а Бог играет на виолончели. Не веришь? Посмотри в зеркало!

 

Ведь, действительно, было зеркало.

Старое, резное.

Жило и отражало людей, будто выворачивало наизнанку вместе с радостями и бедами, оно манило в себя, приглашая поплакаться в жилетку, громко высморкаться в носовой платок, может быть, даже зарыдать в голос, пугая тишину резкими звуками.

Зеркало существовало и пило на брудершафт, заливисто хохоча, переходило на шепот и робкий поцелуй в конце коридора

Оно скрывало пробелы и горячий шепот у самого уха:

– Подними ножку повыше, девочка.

Совсем робко, ломая каблук о скользкий кафель на полу, упираясь головой в горячий змеевик на стене.

– А ведь совершенно ничего нового! – выходя и одернув юбку. – Абсолютная мышиная возня.

Но каждый раз смотрю на часы, срываясь с головокружительной высоты вниз, вспоминая, как за спиной шумели крылья.

Неуклюже распластавшись на льду под бойкое улюлюканье толпы, закрыв голову руками, подставляя пальцы под удары.

̶̶ Что ж , Брут, и ты с ними! – усмехнусь разбитыми губами.

Стрелки на разбитом циферблате замрут на мгновение.

Пять или шесть.

– Kocham ci! **

Черное дуло разевает пасть, и, я, вдавливаясь в стену, нажимаю курок.

Осечка! ….

* Слава Иисусу Христу! 
** Люблю тебя!

 



    Партнеры